– Я тоже тебя рада видеть, – Маша моргнула и слабо улыбнулась.

Ваня наклонился ближе. Его рука – тёплая, чуть дрожащая – легла на её ладонь. Он смотрел на неё долгим взглядом, в котором смешались злость, облегчение и что-то ещё, чему Маша не могла найти названия. А потом наклонился и легко коснулся губами уголка её губ. Быстро. Почти невесомо. Но от этого прикосновения по всему телу разлилось тепло.

Катя тихо сказала:

– Не дави на неё.

– Я не давлю, – буркнул Ваня, не отпуская руки Маши.

Маша попыталась приподняться.

– Не вставай! – Все сказали это одновременно.

Она снова опустилась на подушку.

– Ладно. Не встаю.

В этот момент дверь распахнулась.

– Наконец-то! – В комнату вошла тётя Света с подносом. На подносе стояли стакан воды, тарелка с бутербродами и маленькая чашка с чем-то дымящимся. – Я уже думала, что твои друзья тут поселятся навечно. Трое суток! Трое! Я им уже и чай носила, и одеяла выдавала, а они всё сидят и сидят.

Она поставила поднос на стол. Маша смотрела на неё, и впервые за всё время ей показалось странным то, что она раньше не замечала. Тётя Света всегда появлялась в нужный момент. Всегда знала, что происходит в общежитии. Всегда была там, где нужно. Она не просто заведовала зданием – она чувствовала его. Знала, когда кто-то плачет в комнате, когда кто-то забыл выключить свет, когда кто-то не вернулся ночевать. И вдруг всё это переплелось со словами Софьи Маратовны и сложилось в единую картину: она дочь домового и поэтому такая странная.

– Что? – тётя Света поймала её взгляд. – Чего смотришь? Воды выпей. И вот это, – она кивнула на чашку, – настой. Сама делала. От слабости.

– Спасибо, – Маша взяла стакан. Руки дрожали.

Тётя Света нахмурилась, но ничего не сказала. Только подошла и поправила одеяло – так, как поправляют его родители. Без лишних слов.

– Ладно, – она оглядела всех строгим взглядом. – Ещё пять минут – и чтобы духу вашего здесь не было.

Комендантша вышла, прикрыв за собой дверь. Через секунду из коридора донёсся её голос:

– Кто опять оставил кружки на подоконнике?! Я кому говорила!

– Сколько я спала? – спросила Маша.

Все переглянулись.

– Три дня, – ответила Варя.

Маша застыла.

– А занятия?

Катя закатила глаза.

– Она только проснулась и уже про занятия.

– Я пропустила…

– Тебе можно, – отрезала Катя. – Если ты сейчас попробуешь встать и пойти на лекцию, я лично привяжу тебя к кровати.

Дверь снова открылась – на этот раз шире. На пороге появилась Софья Маратовна. Она была в том же твидовом пиджаке, с той же тростью. Но что-то в ней изменилось. Она выглядела уставшей. И – впервые за всё время – не потянулась за трубкой.

– Все вышли, – скомандовала она басом. Никто не двинулся. – Я сказала – все.

Катя открыла рот, чтобы возразить, но Варя дёрнула её за рукав. Колонна друзей высыпала в коридор. Преподавательница поставила трость у стены и села на стул. Несколько секунд она молчала.

– Ты совершила абсолютно безрассудный поступок, – сказала она наконец.

Маша вздохнула.

– Я знаю.

– Ты могла умереть.

– Но не умерла.

– Благодаря Косте.

Маша резко подняла голову, вспомнив события той ночи. Ключ, дуб, клубок. И Златогорский, который появился откуда-то из темноты. Он выглядел плохо и…

– Что с ним?

– Да всё в порядке. Очень слаб, но выкарабкается. – Софья Маратовна помолчала. – Он просто дурак.

– А его сила?

– В игле, – невозмутимо произнесла Софья Маратовна и, поймав её недоумевающий взгляд, скучающе начала перечислять: – Игла в яйце, яйцо – в утке, утка – в зайце…

– Он что – Кощей?! – перебила её Маша.

Софья подняла брови.

– А ты думала, такое только в сказках бывает?

Маша не выдержала и рассмеялась. Смех получился слабым, но настоящим.

За окном раздался звон. Колокольня. Она слышала вибрирующие раскаты колокола – громкие и отчётливые. В окно пробивались солнечные лучи. Город говорил с ней. Тёплый. Живой.

И Маша слушала.