Вокруг валялось то, что осталось от Кольца. Из серой пыли торчали изорванные секции из металла Пастыря, на некоторых ещё мигали огоньки, а над одним обломком дрожал кусок работающего прохода, который никуда толком не вёл и потихоньку угасал. Между обломками бродили армии, оставшиеся без хозяев: пустотники, механические твари, порождения Хроники и мертвецы Скверны. Сначала они выясняли, кто из них теперь главный, потом взялись искать, кого бы сожрать. Его все обходили стороной. Не видели, но обходили всё равно, и правильно делали.

Один пустотник, самый крупный и самый глупый, всё-таки решил проверить, что за булыжник торчит на краю кратера. Он подполз, распахнул пасть и ухнул туда, где этот булыжник только что сидел. Гость к тому моменту стоял у него за спиной. Шагнул он так же, как ходили между слоями сами пустотники, только аккуратнее, без их вечной суеты. Тварь развернулась, замерла и долго на него таращилась, а потом очень тихо, бочком, уползла к своим и больше не возвращалась.

С голубой планеты за Луной следили постоянно. Он чувствовал эти взгляды сквозь стёкла и приборы и позволял им соскальзывать. Жители Земли вообще умели немало для такого захолустного мирка, но разглядеть его не могли. Он слышал их разговоры, которые они гоняли между небом и землёй без всякой защиты, и там его называли рябью. Рябь… Ему понравилось. Помогать им он не собирался.

Сюда его привело эхо. Слабое, почти неразличимое, оно пришло из Вселенной, которую свои давным-давно списали как жалкую поделку. Здесь было тихо и сонно, а интересного не происходило так долго, что про неё попросту забыли. Дома даже Вселенная была под стать её жителям, сильная, жадная и совершенно безумная, и слабые в ней не задерживались. А эта жила себе потихоньку, латала дыры и делала вид, что её вообще нет. И вдруг оттуда отозвалось знакомое. Кто-то из тех, кто когда-то ушёл от своих, родился снова.

Из своих не уходят. Законов у своих не было, каждый делал что хотел, брал что мог и держал то, что сумел удержать, но два правила знали все: уйти нельзя, и отказаться, когда тебя зовут, тоже нельзя. Сущностью никто из них не родился. Кто-то был человеком, кто-то богом, кто-то демоном, а потом перерос то, чем был, и тогда его находили свои. Гость и сам когда-то был человеком. Имя у него тоже было, но оно осталось там же, где усталость, страх и прочие человеческие привычки.

Тот, ушедший, тоже был из своих. Ушёл он так давно, что даже свои успели забыть его лицо, и ушёл так ловко, что найти его не смогли. А теперь он появился на свет заново, здесь, и эхо от этого рождения долетело туда, где его совсем не ждали. Где именно это случилось, эхо не говорило. Оно отдавалось по всей этой Вселенной сразу, и сильнее всего рядом с маленьким Запретным миром, который его жители называли Землёй. Туда он и пошёл.

По пути ему попался местный хозяин мёртвых, называвший себя Костяным Скульптором. Он в одиночку, без всякого учителя, собрал из обрывков то, что у своих считалось азбукой для детишек, и даже заставил это работать. Изначальную магию Смерти, надо же!

Когда гость полез на его резервной планете в портал, костяной дурень ударил в спину, как и положено хозяину, у которого роются в вещах. «Слово Смерти» гость поймал рукой и потом долго вертел в пальцах. Самоучка, а собрал почти правильно. Одну линию он там даже поправил, просто чтобы посмотреть, поймёт ли автор.

Автор понял и сразу испугался, и это понравилось гостю. Обычно в таких мирах сначала злились, потом спорили и пугались только тогда, когда пугаться было уже поздно, а этот проскочил две ступеньки сразу, умный. Умных гость без нужды не убивал, поэтому просто выставил Костяного за пределы этой Вселенной, аккуратно и без лишнего шума, а оболочку оставил себе. Вещь удобная, армии к ней привыкли, а дороги Костяного вели как раз туда, куда ему было надо.

Кольцо из другой слабой Вселенной прибыло вовремя. Слабые Сущности строили его, чтобы добраться до Земли, и очень удивились, когда Скульптор встал в пробое и не пустил их в Многомерную. Армии он всё же забрал, от них хоть какая-то польза, а хозяевам здесь делать было нечего. Механический Пастырь что-то судорожно пересчитывал, Пустота гудела, Хроника орала, а зелёная, Скверна, смотрела на него слишком внимательно и почти догадалась. Он ей даже улыбнулся, как сумел, черепом.

А потом смертные ударили по Кольцу. Железками! Огромными железными болванками, начинёнными чужой силой, древней, тёмной и абсолютно безумной, да ещё и с какими-то розовыми искрами вперемешку. Кольцо, которое Пастырь тщательно проектировал по каждой секции, пошло трещинами и начало разваливаться на куски. Гость стоял в сжимающемся пробое и смотрел, как вторая половина уходит к Земле. Давно его так не удивляли. Смертные сломали изделие четырёх хоть и слабых по его меркам, но сильных для этого мира Сущностей и, судя по всему, ничуть этим не смутились.

Пробой схлопывался, раздумывать было некогда. Он шагнул вперёд, на безжизненный спутник этой планеты, и с любопытством проследил, как обломки Кольца рухнули рядом. Спутник, как выяснилось позже из тех же болтливых разговоров, назывался Луной.

Вот он как раз сидел здесь и смотрел. Торопиться было некуда, ушедший никуда не денется, а мир, который умеет так удивлять, стоило сначала хорошенько рассмотреть. Планета у этих людей оказалась интереснее всей их Вселенной. Над ней висели заплаты на заплатах: чьи-то купола, свежие дыры, которые никто не успел зашить, и старые охранные линии, тонкая тысячелетняя работа какого-то местного сторожа, до сих пор не рассыпавшаяся. Эту планету били, доили, пытались закрыть и отрезать, а она держалась.

Он ради интереса протянул к ней тонкую нитку силы, совсем тонкую, просто потрогать. Планета ударила его по пальцам. Не больно, но очень недвусмысленно, как бьют по руке ребёнка, который полез в банку с вареньем. Он засмеялся и руку убрал. Хозяйка у этой Вселенной, может, и спала, зато у отдельного мирка характер был суровый.

Людей на планете жило много. Очень много для такого маленького мирка. Он слушал их разговоры, пока не надоело. Они суетились, торговались, ругались из-за каких-то границ, стреляли в небо, а потом шли домой и рожали детей, целыми городами, без всякой меры. Где-то среди этих бесчисленных младенцев и сидел тот, за кем он пришёл.

От скуки гость разбирал всё, что попадалось на глаза. На машинах Пастыря защитные щиты были связаны дурацким хитрым узлом, и он повторил этот узел, заодно подправив, чтобы он был проще и крепче. Мертвецы Скверны жили на зелёной гнили, и её он тоже попробовал, хотя на вкус это оказалась редкостная дрянь. Порождения Хроники собирались из чужой памяти, и этот фокус он разобрал за пару мгновений. Любое плетение, которое он видел хоть раз, он мог повторить, и обычно лучше автора. А потом из Тени выскочило множество теневых сущностей, которые тут же вступили в бой с запертыми на Луне тварями. Смотреть эту возню в детской песочнице ему было неинтересно, он поднялся, стряхнул с костей серую пыль и оттолкнулся от Луны, направившись вниз, к голубой планете напрямую, без всяких премудростей.

Планета его заметила. Сначала он почувствовал её удивление, потом злость, а следом весь мир разом упёрся в него, собрав силу прямо у него на пути, сам, без всякого приказа. К миру подтянулись и те линии сторожа, и даже они, древние и латаные, встали с ним рядом.

— Надо же, — сказал гость, упираясь в преграду ладонями. — Кусается.

Стена прогнулась под его весом и затрещала. Мир держался дольше, чем он рассчитывал, и это ему тоже пришлось по душе. Потом преграда всё-таки не выдержала, и он провалился внутрь, оставляя за собой рваную прореху и огненный хвост.

Упал он в горах. Раскалённый камень ещё шипел, когда гость выбрался из воронки и огляделся. Горы оказались старые, сглаженные, поросшие тёмным лесом, снизу тянуло холодной сыростью, пахло смолой и горелым деревом. Сосны вокруг воронки лежали вповалку, вершинами наружу, будто кто-то расчесал лес гребнем от центра. Над горизонтом показалась какая-то медленная надутая штука и неторопливо поползла в его сторону. Значит, люди уже знали, куда он упал. Тем лучше, пусть приходят. Кто-нибудь из них обязательно расскажет, кто у них тут недавно родился.