— «Блицы» новые, — сказал Бельский. — А этот наш. Его увели, а вы вернули. Я считаю, это справедливо. — Он помолчал. — Инженерная точка зрения.

— Я его не возвращал. Его Равиль нашёл.

— Равиль нашёл, — сказал Бельский. — А заводили вы.

Колька стоял у радиатора и слушал. Шесть. Ровно. Чисто. Ни одного лишнего звука. Ни одного стука в соседней комнате.

— Как назовёшь? — спросил Равиль.

Колька подумал. Недолго.

— Захар, — сказал он.

— Почему Захар?

— Был один. Захар Иваныч. У Митяя. Такой же ЗИС. Он на нём бензин возил.

— А где он теперь? Тот?

— Не знаю, — сказал Колька. — Отдал я его. В июле. Одному сержанту.

— Ну, значит, этот, — сказал Равиль. — Этот теперь Захар.

До вечера Колька возился с Захаром.

Замазал крест. Лукич принёс банку зелёной краски, откуда, не сказал, но краска была наша, армейская, густая. Колька закрасил крест, закрасил немецкие цифры. Закрасил серое, насколько хватило банки. Захар стал пятнистый, серо-зелёный, как ельник на снегу.

Поставил стекло. Лукич принёс стекло. Откуда, тоже не сказал.

Поставил брус. Тот самый. Дуськин. С полок хлебовозки, обугленный по краю, с гнездом под сошки. Лукич снял его в овраге, обстучал, покачал головой, но в машину положил. Теперь Колька прикрутил его за кабиной Захара. Брус был короток: кабина у ЗИСа шире. Колька нарастил его доской. Доска была новая, светлая. Брус чёрный. Так и остался: половина чёрная, половина светлая.

Равиль поставил на брус ДП. Утопленный. Осмотрел, погладил.

— Опять утопленник на месте, — сказал он.

Положил в кузов трос. Митяев, чёрный, с петлёй, на которой уже не было проволоки. Положил шноркель, трубу от буржуйки. Положил винтовой домкрат, обгорелый. Митяеву сумку сунул под сиденье. Туда же гранаты. Туда же, к гранатам, в самый угол, заводную ручку от Дуськи. Она к Захару не подходила. Ни к чему не подходила.

Пусть лежит.

Потом он сел в кабину. На сиденье. Сиденье было немецкое, подложено шинелью: немцы тоже мёрзли. Взялся за руль. Руль большой, тяжёлый, чужой.

Посидел.

— Ничего, Захар, — сказал он. — Привыкнем.

Валя пришла, когда стемнело.

Колька её не видел. Он лежал под Захаром, на брезенте, подтягивал тормозную тягу, и увидел только валенки. Маленькие, серые. Лукичевы, из Сухарева. Валенки остановились у переднего колеса.

— Вылезай, Бирюков.

Колька вылез.

Она стояла в полушубке, в ушанке, в своих валенках. Без флажков. Флажков он без неё никогда не видел, и её без флажков тоже. Руки у неё были пустые, она не знала, куда их деть, и сунула в карманы.

Посмотрела на Захара. Сверху донизу. На пятнистый борт. На брус, чёрный с белым. На пулемёт.

— Это что?

— Захар.

— Какой ещё Захар?

— ЗИС-5. Немцы у нас взяли, мы у них забрали.

— Большой, — сказала Валя с неодобрением. — Дуська была маленькая.

— Дуська была маленькая.

Валя обошла Захара кругом. Как Колька обходил. Остановилась у дверцы кабины. Там, где был немецкий крест, а теперь зелёная краска, свежая, ещё липкая.

— Пустая, — сказала она. — Как его узнают? Я как его узнаю? Я Дуську по мелу узнавала. По газете, по мелу. Всегда.

Колька полез в карман галифе. Там было мыло в газете. Карандаш Мухина. Колышек. И огрызок мела, тот, которым он утром позавчера подновлял буквы на Дуське. Последний раз.

Он протянул мел Вале.

Валя посмотрела на мел. На него.

— Сам пиши.

— Ты пиши.

Она взяла мел. Постояла. Потом подошла к дверце и стала писать. Медленно, старательно, высунув кончик языка, как школьница на доске. Краска была липкая, мел шёл плохо, буквы выходили кривые, разной высоты, «Х» больше остальных, «Р» с толстой ножкой.

ЗАХАР.

Валя отошла на шаг. Посмотрела.

— Криво, — сказала она.

— Хорошо.

— Криво, говорю.

— Так и оставим.

Валя посмотрела на него. Потом на мел в своей руке. Потом сунула мел себе в карман полушубка.

— Это мне, — сказала она. — Будешь подновлять — ищи меня. Мел у меня.

— Найду.

— Найдёшь, — сказала Валя. — Я тебя всегда нахожу. Теперь ты ищи.

Она постояла ещё. Потом шагнула к нему и уткнулась лицом ему в шинель. Просто так. Молча. Колька стоял и держал её, маленькую, в полушубке, пахнущую костром и морозом, и боялся пошевелиться. Руки у него были в солидоле. Он держал её локтями.

— Нас переводят, — сказала Валя в шинель. — Приказ будет. В регулировщицы. Официально. С весны. Клава говорит, в дорожные батальоны. Куда пошлют.

— Пошлют.

— Куда?

— Куда я поеду, — сказал Колька. — Туда и пошлют.

— Знаешь, что ли?

— Знаю.

Валя подняла голову. Посмотрела на него снизу. Глаза у неё были мокрые. И злые.

— Врёшь, — сказала она.

— Вру, — согласился Колька. — Но ты всё равно найдёшь.

Валя фыркнула. Вытерла глаза варежкой. Отступила.

— Ладно, — сказала она. — Мне на пост. Ночью колонна пойдёт. Большая.

Пошла. Остановилась. Обернулась.

— Бирюков. Сухарь цел?

Колька сунул руку за пазуху. Нагрудный карман. Письмо от матери, Митяева фотография, губная гармошка в коробочке с оленем. Медаль, пристёгнутая снаружи, холодная. И сухарь. Чёрный, каменный, с обкрошенным углом.

— Цел.

— Ну и держи, — сказала Валя.

И ушла на пост.

Слух принёс Лукич.

Ночью, поздно, когда рота спала в станционном пакгаузе, на соломе, вповалку, Лукич вернулся из штаба. Колька не спал. Сидел у печки, у бочки, крутил самокрутку. Лукич сел рядом, стянул валенки, оба левых, поставил сушиться. Протянул к огню ноги в портянках.

— Писарь в штабе сказал, — начал Лукич. — Не мне. Другому писарю. А я рядом стоял.

— Ну?

— Будто бы весной, как дороги встанут, нас отсюда снимут. Не всех. Роты автомобильные. Кому машины хорошие.

— Куда снимут?

— На юг, — сказал Лукич. — Будто бы там дорог много, а машин мало. Степь. Далеко. Чуть не до моря.

Колька курил и смотрел в огонь.

На юг. Он знал про юг одно. Не дату, не операцию. Одно слово, которое там, в той жизни, знал каждый. Река. Большая. Волга. И город на ней. И что там будет тяжело. Так тяжело, как не было ещё.

Больше он не знал ничего.

— А Семлёво? — спросил он.

Лукич посмотрел на него.

— А что Семлёво?

— Семлёво на западе. А юг на юге.

Лукич долго молчал. Шевелил пальцами ног в портянках у огня.

— Батя, — сказал он наконец. — Дорога, она не прямая. Ты ж сам говоришь. Дорогу читать надо. Где поворот, где брод. Иной раз, чтобы попасть на запад, надо сначала на юг. Крюком.

— Крюк большой получится.

— А ты к девке своей двадцать вёрст крюк делал, — сказал Лукич. — И ничего. Доехал. Все доехали.

Колька затянулся. Выпустил дым в печку.

Я приеду, Митяй, подумал он. Не весной. Потом. Крюком. Через юг, через степь, через ту реку. Но приеду. И Паше скажу: не мучился. И Манечке куклу. С глазами. Ты не беспокойся. Шофёру без запаса нельзя. А у меня теперь запас. Вон он. Спит на соломе.

— Лукич, — сказал он.

— Ну?

— Ты спать иди.

— Сам иди, — сказал Лукич. Но не пошёл. Сидел, грел ноги, смотрел в огонь. Потом, не оборачиваясь, сказал: — Она тебе, Батя, хорошо написала. На дверце. Криво, но хорошо. Я видел.

— Ты всё видишь.

— Я старшина, — сказал Лукич.

Утром рота выходила на запад.

На Гжатск. Так сказали в штабе. Приказ пришёл в шесть, в темноте, и рота поднялась в темноте, и в темноте грела машины. Шесть Фрицев. Тринадцать своих. Мотовзвод Равиля. И Захар.

Колька вышел к Захару с ведром масла. Поставил ведро. Пошёл за кипятком.

Остановился.

Под передним мостом Захара, в снегу, стояли два чурбака. Берёзовые, свежие, с белой корой. Поставленные ровно, под балку, так, чтоб если домкрат поедет, машина легла на них, а не на того, кто под ней.

Колька Захара на домкрат не ставил. Вчера лежал под ним, на брезенте, но без домкрата. Сегодня тоже не собирался.