— Бирюков, — сказал Бельский. — Пойдёмте со мной.

— Куда?

— В аптеку.

Аптека была на площади. Колька помнил её: двухэтажный дом с каменным низом, с вывеской, с высокими окнами. Бельский тогда, в октябре, вышел оттуда в новых очках и с таким лицом, будто получил подарок от родного деда.

Второго этажа не было. Сгорел. Каменный низ стоял, чёрный от копоти, с пустыми окнами, заколоченными досками. Вывески не было.

Бельский остановился перед дверью. Постоял.

— Лукич говорил, — сказал он, не оборачиваясь. — Каждую ночь говорил, когда горело. «Это, наверное, аптека». Я знаю, он не со зла. Он так надеется. Если сказать заранее, потом не так страшно. — Бельский помолчал. — А я не могу заранее.

Он постучал в дверь.

Никто не ответил. Бельский постучал ещё. Потом толкнул дверь. Дверь открылась.

Внутри было темно и холодно. Пахло гарью и чем-то аптечным, резким, спиртом, камфарой. Полки вдоль стен, пустые, кроме нижних. Прилавок. На прилавке весы, маленькие, аптечные, с гирьками. Из-под прилавка, из подпола, шёл свет. Тусклый. Коптилка.

— Есть кто? — спросил Бельский.

Внизу что-то стукнуло. Потом заскрипели ступеньки. Из подпола, медленно, вылезла голова в шапке-пирожке. Потом плечи в пальто. Потом рука с коптилкой.

Старичок. Тот самый. В пенсне. Только худой. Очень худой. Пальто висело на нём, как на вешалке.

Он поднял коптилку и посмотрел на Бельского. Долго. Сквозь пенсне.

— А, — сказал он. — Очки.

Бельский стоял посреди аптеки, длинный, в шинели, в белых валенках с красными цветочками, и молчал. Колька видел его спину. Видел, как у него дёргается плечо.

— Круглые, минус три с половиной, оправа тонкая, — сказал аптекарь. — Я помню. Я всё помню. Я, знаете, выписывал рецепты сорок лет. — Он вылез из подпола целиком, поставил коптилку на прилавок. — Ну что ж. Садитесь. Только сесть не на что. Табуретки сожгли. Немцы. Холодно им было.

— Вы живы, — сказал Бельский.

— Как видите. — Аптекарь снял пенсне, подышал на него, протёр о рукав. — Я, знаете, не герой. Я сидел в подвале. Иногда выходил. У меня тут на всю улицу один бинт был. Один. И йод. Немцы тоже приходили. Болеют. Я вам говорил. Кашляли. Я и им давал. Одному ногу перевязал. Отморозил. Молоденький, рыжий. Плакал. — Он надел пенсне. — Вы меня осуждаете?

— Нет, — сказал Бельский.

— И правильно. Я ещё не решил, осуждаю ли себя. — Аптекарь посмотрел на Кольку. — А это кто? Шофёр? Помню. Вы тогда в дверях стояли. Руки в мазуте. Молодой. А глаза старые.

Колька промолчал.

Бельский полез в нагрудный карман. Достал футляр. Потом медленно снял очки с носа. Сложил. Положил в футляр. И протянул аптекарю.

Без очков лицо у Бельского стало беспомощное. Как у ребёнка, у которого отняли что-то. Он щурился, смотрел на аптекаря, и Колька знал, что видит он сейчас пятно в пальто, не больше.

— Вот, — сказал Бельский. — Вы сказали: вернёте, когда придёте. Я пришёл.

Аптекарь посмотрел на футляр. Не взял.

— Молодой человек, — сказал он. — Вы инженер?

— Инженер.

— Тогда вы должны понимать точные формулировки. Я сказал: вернёте, когда придёте. — Он подумал. — Вы пришли. Значит, вернули. Всё. Расчёт окончен. Наденьте, пожалуйста. Вы мне так всю аптеку разобьёте. Тут и без вас мало что осталось.

Бельский стоял с футляром в протянутой руке.

Потом надел очки. Руки у него были неловкие. Дужка не сразу нашла ухо.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что. — Аптекарь взял коптилку. — А теперь, если у вас есть в машине бинты, йод, что угодно, хоть марганцовка, то вот за это спасибо скажу я. Тут на улице полсотни человек. И все кашляют.

Бельский повернулся к Кольке.

— Бирюков. Лукича сюда. Со всем, что у него есть.

— Со всем? — переспросил Колька.

— Со всем, — сказал Бельский твёрдо. — И с тем, что не на учёте. Особенно с тем.

Лукича Колька нашёл у станции. Тот стоял посреди путей и смотрел под ноги.

— Лукич. Бельский зовёт. В аптеку. С бинтами. Со всем.

— Живой? — спросил Лукич, не поднимая головы.

— Живой.

Лукич поднял голову. Лицо у него было такое, будто он только что выиграл в жребий сам у себя.

— Живой, — повторил он. — Ну вот. Я ж говорил.

— Ты говорил: аптека горит.

— Мало ли что я говорил. — Лукич нагнулся и поднял что-то со снега между шпал. Показал Кольке на ладони.

Пуговица. Наша. Со звездой. Оторванная с мясом, с ниткой, медная, потемневшая.

— С октября лежит, — сказал Лукич. — Кто-то из наших обронил. Когда уходили. — Он подержал её на ладони. — Я тогда что говорил? Кутузов отдавал, потом забрал. До последней пуговицы.

Он сунул пуговицу за пазуху, к письму из Сухарева.

— Эту заберём, — сказал он. — Остальные дальше лежат. До Смоленска. Там тоже подберём.

И пошёл к машинам, быстро, загребая правым валенком. Бинты у него, конечно, были. И йод. И марганцовка. И ещё полмешка того, про что никто, кроме него, не знал.

ЗИС нашёл Равиль.

Немцы держали в Можайске автопарк. За станцией, в бывших мастерских, где до войны, наверное, чинили колхозные трактора. Уходя, парк подожгли. Но в спешке, по-немецки аккуратно и по-немецки не до конца. Половина машин сгорела. Половина стояла, закопчённая, с выбитыми стёклами.

Равиль пролетел по мастерским на мотоцикле, как по стене, заглянул во все углы и вернулся к роте с таким лицом, что Колька сразу понял: что-то нашёл.

— Батя, — сказал он. — Иди. Там твоё.

— Что моё?

— Иди, говорю.

В дальнем углу мастерских, у стены, под навесом, стоял ЗИС-5.

Наш. Трёхтонка. Зелёный, как положено, только зелень эта была почти не видна: поверх неё немцы замазали всё серой краской, кое-как, кистью. На дверце кабины, там, где у наших ставили номер части, белел крест. Немецкий, прямой, с белой обводкой. Над крестом кто-то написал по-немецки мелом цифры. На заднем борту, сбоку, под серой краской, проступали наши буквы. Номер. Полустёртый.

Взятый, видно, в октябре. Под Вязьмой, под Можайском, в котле, где угодно. Три месяца немцы на нём ездили. Бросить не успели, сжечь не успели. Стоял теперь в чужой краске, с чужим крестом, в своём городе.

Колька обошёл его. Медленно. Так, как обходил «Адмирала»: глядя под машину, на снег у колёс, на ручки дверей. Растяжки не было. Потом так, как обходил когда-то в Выселках, в июле, Митяев бензовоз: глядя на машину.

Скаты целые. Рессоры целые. Кабина деревянная, как у всех ЗИСов, крепкая. Стекло выбито. Капот цел.

Колька открыл капот.

Мотор был чистый. Немцы за ним смотрели. Масло было слито: в мороз они научились. Колька потрогал проводку, свечи, карбюратор. Заглянул в радиатор. Воды нет. Тоже слили.

— Ну? — спросил Равиль из-за плеча.

— Лукича надо. Масла. Кипятку.

— Прохоровское ведро?

— Прохоровское ведро.

Грели его два часа. Всей ротой, как грели когда-то всю роту по Колькиной науке. Лукич притащил масло, согретое в котле у кухни. Васька таскал кипяток. Петька развёл костёр на листе, сбоку, правильно, и поставил рядом ведро со снегом, и никто ему уже не напоминал. Бельский стоял в стороне, в своих очках, в белых валенках, и смотрел. Молча. Колька видел, что он сейчас заговорит с машиной. Бельский заговорил.

— Ну что, — сказал он ЗИСу тихо. — Домой пришёл? Ну, пришёл. Ты не виноват. Тебя не спрашивали.

Колька вставил ручку. Не Дуськину. Свою, ЗИСовскую, её нашли в кабине, под сиденьем, немцы её не тронули. Взялся. Большой палец вдоль.

Крутанул.

ЗИС кашлянул. Раз. Схватил со второго. Загрохотал, затрясся, выбросил в мороз облако, серое, густое. Шесть цилиндров. Низко, тяжело, басом. Как Митяев ЗИС в июле, на лесной дороге, у кордона, когда Колька первый раз услышал его голос сквозь рёв мотора.

Рота стояла вокруг. Кто-то захлопал. Равиль заорал «ура», один.

Бельский подошёл к Кольке.

— Ваш, — сказал он.

— Товарищ старший лейтенант, «Блицы» же. Их шесть. Можно было…