Мотор чихнул. Раз. Другой. Провода, понял Колька. Сгорели. Мотор кашлянул в последний раз и замолчал.

Стало тихо. Слышно было, как трещит огонь на капоте. Как далеко, за полем, трещат мотоциклы.

Дуська катилась. Сама, без мотора, под горку, к оврагу. Колька держал руль. Край. Она перевалила через край и пошла вниз, по склону, по снегу, всё быстрее, мягко переваливаясь, и Колька вёл её вниз, как ведут с горки санки, и не тормозил, пока не увидел дно. Потом притормозил. Потом ещё.

Дуська встала на дне оврага. Уткнулась носом в сугроб.

Докатилась.

Потом Колька плохо помнил порядок.

Помнил, что первым делом полез под сиденье, в дым, и выдернул оттуда Митяеву сумку. Помнил, как Равиль сорвал с бруса ДП и швырнул в снег, а следом диски. Как Колька схватил из кузова Лукичево ведро со снегом и опрокинул на капот. Снег зашипел, пар ударил в лицо. Огонь присел. На секунду. И поднялся снова, выше, злее.

Колька швырнул в огонь и само ведро.

— Батя! — Равиль уже стоял в кузове, у ящиков. — Патроны!

Они сбрасывали ящики в снег. Колька снизу принимал, Равиль сверху подавал. Потом Колька взвалил ящик на плечо и пошёл вверх по склону. К избам. Там, наверху, у первой избы, был окоп. Колька видел бруствер из снега и чьи-то головы.

Снег по колено. Потом по бёдра. Ящик тянул плечо вниз. Колька шёл, проваливаясь, и считал шаги. Сорок. Пятьдесят. Сзади пыхтел Равиль с другим ящиком. Семьдесят. Бруствер. Колька сбросил ящик в окоп, кому-то в руки, не глядя, и пошёл вниз.

Второй раз. Третий.

На третий раз им навстречу из окопа вылезли люди. Серые, чёрные от копоти, в шинелях, в немецких шинелях поверх своих, в платках, в чём попало. Они поползли вниз по склону, к горящей машине. Молча. Хватали ящики и тащили наверх. По двое. Волоком.

Огонь перешёл в кабину. Колька видел, как занялось сиденье. Как почернела дверца, и мел на ней, буквы, пропали в черноте.

В кузове оставалось ещё три ящика. У самого борта кабины, где уже было жарко так, что снег вокруг Дуськи стаял и стоял лужей.

Колька полез в кузов.

— Батя! — Равиль схватил его за ремень. — Батя, хватит! Всё!

— Три ящика.

— Батя!

Колька вырвался. Подхватил ящик, бросил через борт. Второй. Жар бил в спину, в затылок, пахло палёной шерстью. Его ушанкой. Он потянулся за третьим.

Равиль сдёрнул его с кузова за ремень, двумя руками, и они оба покатились в снег.

— Бежим!

Они бежали вверх по склону, проваливаясь. Колька оглянулся один раз. Дуська стояла на дне оврага вся в огне, от радиатора до заднего борта. Огонь гудел ровно, сильно, как мотор на полном газу.

Бак ухнул, когда они были уже у бруствера.

Не взрыв. Глухой, тяжёлый вздох. Огонь поднялся над оврагом столбом, выше края, выше изб, и по этому столбу из церкви сразу ударил пулемёт. Далеко, в пустое. В кузове затрещало. Сухо, часто, весело, будто горох на сковородке. Последний ящик. Патроны рвались в огне по одному и летели куда попало.

Колька лежал за бруствером, в снегу, и смотрел.

Комбатом в батальоне был лейтенант. Совсем мальчишка, с щетиной, которая не росла, а только обозначалась. Комбат, потому что старше в батальоне никого не осталось. Он сидел на дне окопа и вскрывал ящик штыком. Вскрыл. Вспорол цинк. Стал раздавать обоймы горстями, прямо в подставленные руки.

Потом поднял голову и посмотрел на Кольку.

— Ты один?

— Вдвоём.

Лейтенант посмотрел на Равиля. На ДП, который Равиль тащил за собой по снегу, как собаку на поводке. Потом на столб дыма над оврагом.

— Мы видели, — сказал он. — Всё поле видели. Думали — всё. Сейчас встанет. А она горит и едет.

— Доехала, — сказал Колька.

Немцы пошли через час. С той стороны деревни, от леса. Цепью, по снегу, медленно, без танков. Их было немного. Батальона было меньше.

Колька лежал у пролома в плетне с ДП. Равиль подавал диски. Немцы дошли до середины огородов, и тут батальон ударил. Из всех окопов, из всех изб, из-за каждой печи. Патронами, которых вчера не было. Колька бил по три и видел, как цепь легла. Как полежала в снегу, на морозе. Как поползла назад, к лесу.

Лейтенант сидел в окопе рядом и смеялся. Тихо, глупо, не останавливаясь.

— Патроны, — сказал он. — Надо же. Патроны.

К вечеру с тыла, со стороны поля, пришли лыжники. Батальон, в белых халатах. С ними два танка. Они прошли по той же дороге, мимо тех же лошадей, и церковь по ним стреляла, но уже не так. Потом замолчала. Кто-то до неё добрался.

Кольцо было разорвано.

Мотоциклы Равиля вернулись в роту все шесть. Это Колька узнал потом. Петька Сазонов дважды летал через руль в сугроб, оба раза вставал и ехал дальше. Потом всю неделю рассказывал, что это он отвлекал церковь, и никто не спорил.

Ночью Колька спустился в овраг.

Огонь давно погас. Дуська стояла на дне, в чёрной проталине, в которой снег стаял до земли, а потом земля замёрзла снова. Скатов не было. Она стояла на голых ободах, осев набок. Кабина чёрная, пустая, внутри одни пружины от сиденья. Капот распахнут, будто она открыла рот. Остатки стекла оплыли по краям рамы и застыли каплями. Кузова не было, только рама, обгорелые поперечины и брус за кабиной. Брус уцелел, обуглился по краю, и в гнезде под сошки ещё лежал снег.

На дверце не было ничего. Чернота.

Колька постоял. Потом сел в снег у переднего колеса. Как в Семлёве, в августе, где у переднего колеса Митяй сказал своё последнее «Андреич».

Посидел.

— Прости, родная, — сказал он.

Помолчал.

— Довезла ведь.

Сзади захрустел снег. Равиль спустился, сел рядом. Долго ничего не говорил, что для Равиля было подвигом. Потом достал кисет, свернул две самокрутки. Одну отдал Кольке. Прикурили от одной спички.

— Я под ней спал, — сказал Равиль. — Помнишь? В августе. Кузьмин храпел, а я под неё. Ты ругался.

— Помню.

— Хорошо под ней спалось, — сказал Равиль. — Тепло. Маслом пахнет. Как у нас в Казани, в мастерской под стеной.

Он замолчал. Затянулся.

— Батя. Она ведь сама дошла. Мотор встал, а она всё равно. Под горку.

— Сама, — сказал Колька.

Они докурили. Потом Колька встал, подошёл к кабине и полез внутрь, в черноту, в пружины. Шарил долго. Под сиденьем, там, где было сиденье, нащупал железо. Длинное, гнутое, ещё тёплое в глубине, под пеплом.

Заводная ручка.

Колька вытащил её. Обтёр рукавом. Ручка была чёрная, в окалине. Тот конец, за который он полгода брался каждое утро, большим пальцем вдоль, остался гладким.

Он забрал ручку с собой.

Лукич приехал утром. На втором Фрице, с Петькой за рулём и с двумя бойцами. С ключами, с ломом, с зубилом, с ведром солидола.

Он вылез из кабины, встал на краю оврага и посмотрел вниз. Долго. Колька стоял рядом. Лукич не сказал ему ни слова. Даже не посмотрел.

Потом спустился и стал работать.

Снимал он всё. Быстро, умело, молча. Обода. Рессоры. Задний мост, почерневший, но целый. Коробку передач. Руль. Фару, одну, правую, которая уцелела, только стекло лопнуло. Брус из-за кабины: брус Лукич обстучал со всех сторон, покачал головой и всё равно велел нести в машину.

Из-под рамы, из пепла, вытащил трос. Митяев. Стальной, чёрный от огня, с петлёй, замотанной проволокой. Проволока сгорела, петля держалась. Лукич смотал трос в кольцо, аккуратно, как верёвку для белья, и положил в кузов «Блица» отдельно, поверх всего.

Нашёл трубу от буржуйки. Шноркель. Лукич подержал его в руках, повертел.

— В новую, — сказал он бойцам. — Батя поставит.

Нашёл домкрат. Винтовой, полуторочный, обгорелый. Покрутил винт. Винт шёл.

— Ты его не любил, — сказал Лукич. Первое, что он сказал Кольке за утро. — Всё чурбаки подкладывал.

— Не любил.

— Всё равно возьмём, — сказал Лукич. — Шофёру без запаса нельзя.

К полудню от Дуськи осталась рама. Чёрная, голая, на снегу, в проталине. И кабина. Кабину не снять.

Лукич отдал ключ бойцу. Вытер руки о снег. Выпрямился. Снял ушанку.