— Сержант, — сказал он. — Там по утрам метёт?

Сержант поднял голову.

— Метёт. Под утро с той стороны ветер. Позёмка. По пояс. Мы по ней и шли.

— До света выйду, — сказал Колька. — Ночью под ракетами, видно, как с санями вышло. А в позёмке он не разглядит. Пока не кончится.

— Возьмите «Блиц», — сказал Бельский. — Он новее. Мотор сильнее.

— Свои подстрелят. Силуэт немецкий. Пока там разберутся, чей «Блиц» и откуда. И тяжёлый он. На снегу сядет. — Колька помолчал. — Она пройдёт.

— Она на ладан дышит, — сказал Бельский. — Я слышал вкладыш.

Колька посмотрел на него. Инженер. Главный технолог. Конечно, слышал.

— На три версты дыхания хватит, — сказал Колька.

Бельский долго смотрел на него поверх очков.

— Понятно, — сказал он.

Дверь бани скрипнула. На пороге стоял Равиль, весь в пару, и по лицу было видно, что стоял он там давно.

— Я с тобой, — сказал он. — На пулемёт.

— У тебя мотовзвод.

— У меня мотовзвод. Вот мотовзвод и сделает так, чтобы на тебя не смотрели. — Равиль шагнул к карте и ткнул пальцем в дальний край поля, в лес напротив высотки. — Вот тут. Шесть мотоциклов по опушке. Шум, треск, стрельба. Церковь будет смотреть туда. Долго, пока не поймёт. Пусть смотрит.

— Не ближе опушки, — сказал Бельский быстро. — Пошумели и назад. Если кто-нибудь…

— Никто, — сказал Равиль. — Они у меня все падать умеют. Петька лучше всех.

Грузили ночью. Лукич грузил сам, с двумя бойцами. Ящики с патронами, по два цинка в каждом. Ящики с гранатами. Молча.

— Сколько возьмёт? — спросил он Кольку.

— Чтоб не села.

Лукич кивнул и перестал грузить раньше, чем Колька сказал хватит. Сам видел. Потом отошёл, вернулся с ведром. Ведро было набито снегом, плотно, до краёв. Поставил его в кузов, к заднему борту, и подпёр ящиком, чтоб не упало.

— Это зачем? — спросил Колька.

— На случай, если займётся.

Колька посмотрел на него.

— Чего смотришь, — сказал Лукич. — Сам учил.

Перед рассветом Колька грел Дуську. Всё как всегда. Масло. Кипяток. Ведро под картер. Потом достал из кармана огрызок мела и подновил на дверце буквы. ДУСЬКА. Буквы стёрлись почти до конца, он обвёл их заново, медленно, как в первый раз после Семлёва.

Потом крутанул ручку.

Дуська схватила с первого раза.

Колька постоял у радиатора, послушал. Четыре. Ровно. И тот, тихий, в соседней комнате. Стучит.

— Ну, родная, — сказал он. — Три версты.

Бельский вышел проводить. В белых валенках с цветочками, в шинели внакидку. Равиль уже сидел на ящике у бруса, за ДП, и возился с дисками. Лукич стоял в стороне, руки в рукава, и смотрел не на Кольку. На Дуську.

— Бирюков, — сказал Бельский.

— Я.

Бельский помолчал.

— Довезите, — сказал он.

Позёмка поднялась, как по заказу, когда только начало сереть.

Колька ждал её на краю леса, заглушив мотор, чтоб не жечь бензин. Сначала потянуло по земле, по насту, лёгким дымком. Потом гуще. Потом снег пошёл через поле низкой белой рекой, по колено, по пояс, шурша, свистя, и поле пропало. Высотка осталась. Церковь торчала над белой рекой, тёмная, с обломанным куполом. А поля не было.

Колька завёл. Включил первую.

С дальнего края, из-за опушки, затрещали мотоциклы. Шесть мотоциклов. Седьмой, Равилев, остался в роте без хозяина. Трещали зло, громко, на всё поле. Потом там застучал немецкий пулемёт, трофейный, с коляски. Потом ещё. Колька видел, как с высотки, из церкви, полетели туда трассы. Красные, ленивые, одна за другой.

— Давай, Петька, — сказал Равиль в кузове. — Давай, кричи громче.

Дуська пошла.

Дорогу Колька не видел. Видел над позёмкой столбы. Старую телеграфную линию, вдоль которой шла дорога. Столбы торчали из белой реки, как вешки, через каждые полсотни шагов. Держись столбов. Держись правее: справа овраг, в нём снег мягче, в нём сядешь. Это как в той жизни, на ночном этапе, когда Геннадьич рядом читал легенду: столб, левый поворот, двести, ровно, камень. Только Геннадьича не было. Был Равиль в кузове. А легенду писали сани.

Потом он увидел лошадей.

Они лежали на дороге и возле, горбами, уже занесённые наполовину. Три. Потом ещё две. Потом сани, опрокинутые, и ещё лошадь, в оглоблях. Колька вёл Дуську между ними, медленно, осторожно, и не смотрел. Смотрел на столбы.

Первая верста прошла в белом. Тихо. Церковь била по опушке.

На второй версте ветер кончился.

Кончился сразу, как кончается бензин. Белая река легла, осела, и поле открылось. Ровное, белое, до самой высотки. А посреди поля стояла маленькая тёмная машина. Одна.

Колька почувствовал это спиной. Как с высотки на него посмотрели.

Первая очередь прошла над кабиной. Вторая ударила по кузову, по доскам. Колька услышал, как Равиль сзади выругался по-татарски и дал в ответ из ДП. По три. По окнам церкви. Далеко, почти без толку. Но там, на высотке, кто-то, может, пригнёт голову.

— Не жги! — крикнул Колька назад. — Диски береги!

— Сам береги! — крикнул Равиль и дал ещё.

Потом ухнула пушка.

Снаряд лёг впереди и левее, шагах в ста. Взметнул снег и землю. Колька не сбавил. Второй лёг сзади, почти там же, где Дуська была полминуты назад.

Вилка.

Колька знал, что такое вилка. Его учили этому давно, в другой жизни, другие люди. Недолёт, перелёт. Третий будет посередине. Там, куда он сейчас едет. Считать надо не до двух. До скольки они там наводят.

Он ударил по тормозам.

Дуська дёрнулась, пошла юзом, встала. Сзади грохнулся о кабину Равиль, заорал. Колька сидел и считал. Раз. Два. Три.

Третий снаряд лёг впереди. Прямо на дорогу. Туда, где был бы радиатор, если бы Колька не встал. Снег и мёрзлая земля полетели в лобовое стекло, застучали по крыше.

Колька бросил сцепление. Дуська рванула, прямо через свежую воронку, через дымящуюся землю, в которой шипел снег. Прошла. Не села.

— Батя! — орал Равиль. — Ты что делаешь⁈

— Езжу!

Четвёртый лёг справа. Близко. Так близко, что Колька оглох. Дуську качнуло, толкнуло вбок. Что-то хлестнуло по капоту, звонко, в нескольких местах сразу. Как горсть гвоздей.

Колька удержал руль. Дуська выпрямилась. Шла.

Потом он почуял бензин.

Из-под капота, из щелей по бокам, полезли языки. Синие сперва, прозрачные, почти не видные на свету. Потом жёлтые. Потом повалил дым.

Колька знал, что случилось, раньше, чем подумал. Осколок перебил бензопровод. Где-то у карбюратора. Бак у полуторки стоит над мотором, в передке кабины, у Кольки перед коленями, и бензин идёт в карбюратор самотёком. Теперь он шёл не в карбюратор. На горячий коллектор.

Под баком, справа, внизу, был краник. Закрыть. Огню станет нечего есть. А мотор на том, что осталось в поплавковой камере, проработает с полминуты и встанет. Посреди поля. Под церковью.

Колька положил руку на краник.

Подержал.

И убрал руку.

До деревни оставалось с версту. Уже видны были плетни, крайние избы, чёрные, горелые, и перед ними, чуть ниже, овраг. Колька знал по карте: овраг из церкви не видно, его закрывает деревня. Если дойти до оврага…

Огонь вылез на капот. Краска на нём вспухла пузырями, почернела. Дым пошёл в щель под лобовым стеклом, в кабину, едкий, жирный, с бензином. Колька закашлялся. Глаза заслезились. Резиновый шнур, на котором держалось стекло, тот самый, из старой камеры, задымился, потёк. Стекло треснуло поперёк, от жара, с тонким звоном.

Колька распахнул дверцу. Встал на подножку, одной ногой, другую оставил на газе. Правил одной рукой. Лицо отвернул от огня, влево, в мороз, и смотрел вперёд из-за кабины, сбоку. Ветер от хода отжимал огонь назад, на стекло, на кабину, и Колька чувствовал, как печёт колено. Там, за приборным щитком, над мотором, был бак.

Равиль колотил кулаком по крыше кабины.

— Батя! Горишь! Батя!

— Знаю! Держись!

Плетни. Крайняя изба. Из-за неё, из снега, кто-то высунулся, серый, и снова пропал. Край оврага.