Звали её баба Груша. Это Митяй выяснил за пять минут, и ещё через пять баба Груша вынесла им крынку простокваши и полкаравая. Митяй умел с бабками. Колька это давно заметил. Митяй говорил с ними, как со своей Пашей: уважительно и немножко боязливо, и бабки от этого таяли.

Позавтракали на подножке. Простокваша была густая, холодная, с погреба. Митяй хлебал её из крынки через край и жмурился.

— Как дома, — сказал он. — Паша такую ставит. Только Паша лучше.

— Все жёны лучше.

— Все, — согласился Митяй. — Это закон природы.

В восьмом часу у бани появился лейтенант со сборного пункта. Тот самый, который вчера вечером обещал отправку через три дня. Молодой, в очках, с лицом человека, которого разбудили в четыре утра и больше не дали лечь.

— Шофёры! Бирюков, Прохоров? — Он даже не спросил, а сказал. — Машины на ходу? Давайте к эшелону. Все, у кого машины.

— Чего там? — спросил Митяй, хотя знал.

— Перегружать. Впереди путь разбит, эшелон дальше не пойдёт, а снаряды нужны под Ярцевом к вечеру. Повезёте машинами до армейского склада. Двадцать вёрст. — Лейтенант снял очки, протёр их рукавом и надел обратно. — Быстрей давайте. Мне ещё тридцать машин собирать.

Он ушёл к станции, прямо через огород бабы Груши, по луку.

— Ну вот, — сказал Митяй, глядя ему вслед. — Полверсты туда, полверсты обратно. А лук-то зачем.

— Поехали, Митяй.

— Поехали. — Митяй встал и отряхнул галифе. — Мотоцикл тут оставлю. Снаряды на мотоцикле не возят.

Разгружали в две цепочки. Одна подавала ящики из вагонов, другая грузила в кузова. Машин у эшелона собралось десятка два, и все разные: полуторки, ЗИСы, один совсем древний «Форд», неизвестно как доживший до этой войны. Шофёры, человек тридцать, пыльные, невыспавшиеся, ругались и таскали. Часовые стояли на площадках и смотрели в небо.

Ящики были зелёные, тяжёлые, с верёвочными ручками. Колька таскал и слушал, как Митяй рассказывает соседу по цепочке, долговязому парню из-под Тулы, про снаряды.

— Снаряд, он как поросёнок, — говорил Митяй, принимая ящик и передавая дальше. — Чем осторожней несёшь, тем тяжелей. А бросишь — визгу не оберёшься.

— А если бросить? — спросил долговязый с интересом.

— Брось, — предложил Митяй. — Узнаешь. Только сначала мне скажи, я отойду.

Долговязый подумал и бросать не стал.

Дуську загрузили наполовину. Больше Колька не дал: рессоры у неё и так были не новые. Он стоял в кузове, принимал ящики и укладывал их плотно, враспор, чтоб не ёрзали на ухабах. Митяй подавал снизу.

— Лыбишься, — сказал вдруг Митяй, протягивая очередной ящик.

— Я?

— Ты. Стоишь и лыбишься. Небось лаптёжницу свою вспомнил.

— Ящик несу.

— Ящик он несёт, — сказал Митяй долговязому. — С таким лицом, Серёга, ящики не носят. С таким лицом девок провожают.

Долговязый Серёга заржал. Колька взял у Митяя ящик и промолчал. Уши у него, он чувствовал, горели. Уши были Колькины, молодые, и врать не умели.

Солнце поднялось над тополями. Было тихо, тепло, пахло мазутом, пылью и сеном с лугов. На путях чирикали воробьи. Колька поставил ящик, выпрямился и посмотрел на небо.

Небо было чистое, синее, бездонное. В нём ничего не было.

Но Колька слышал.

Он не сразу понял, что слышит. Сначала показалось, что гудит в ушах. Потом гул разделился, стал прерывистым, с подвыванием, и пошёл с востока, из-за станции, со стороны солнца, откуда никто не смотрит, потому что больно глазам.

— Митяй, — сказал Колька.

Митяй посмотрел на него. На его лицо. И бросил ящик, который держал, прямо на землю. Долговязый Серёга побледнел.

— Воздух! — заорал с площадки рябой часовой.

Их было шесть. Они вышли из солнца цепочкой, один за другим, и с высоты казались маленькими и неторопливыми, как стрижи над колокольней. Потом первый опустил нос.

Колька знал этот вой. Слышал у переправы. Второй раз было не легче.

— В кабину! — крикнул он Митяю. — Гоним!

Митяй вскочил на подножку. Колька перелез из кузова через борт, спрыгнул, влетел за руль. Мотор был горячий, схватил сразу. Колька вывернул Дуську от вагонов и дал газу прямо по путям, через рельсы, через шпалы. Дуська подпрыгнула, ящики в кузове лязгнули и не сдвинулись.

Сзади грохнуло. Колька увидел в зеркале, как над пакгаузом поднялась крыша, целиком, как крышка с кастрюли, повисела в воздухе и развалилась. Второй взрыв пришёлся на паровоз. Паровоз окутался белым паром, как облаком, и из облака вылетело что-то чёрное, большое, закувыркалось и упало далеко в поле.

Колька гнал к бугру, за огороды. Метров триста. Дуська ревела, по кабине дважды стукнуло. Митяй на подножке держался за дверцу и что-то кричал, но Колька не слышал.

За бугром Колька бросил Дуську в канаву у изгороди, заглушил и выскочил.

— Назад? — спросил Митяй.

— Назад. Там машины. Полные.

Митяй перекрестился. Побежали.

У эшелона горел хвост.

Последний вагон горел ярко и весело, как костёр из сухих досок. От него занимался предпоследний. Юнкерсы ушли на второй заход, и гул их стоял над станцией, то удаляясь, то приближаясь. Люди бежали кто куда. Кто-то лежал.

Машины стояли вдоль вагонов, как стояли, с открытыми бортами, с ящиками в кузовах. Шофёров при них почти не было.

Ближе всех к горящим вагонам стоял ЗИС, загруженный под завязку. На кузове у него тлел брезент: искры от вагона летели прямо на него. Шофёр ЗИСа сидел на земле у переднего колеса и держался за голову. Между пальцами текло.

Митяй подбежал первым. Прыгнул на колесо, на борт, ухватил брезент за край и дёрнул. Брезент подался, сполз горящим углом на землю. Митяй спрыгнул и затоптал его сапогами, а остальное закидал землёй, прямо руками.

Колька видел это, и на секунду ему стало странно. Будто он смотрит на себя со стороны. На себя в первый день, в кювете, у тлеющего брезента.

— Андреич! Этого возьми! — Митяй кивнул на шофёра у колеса.

Колька подхватил шофёра под мышки и потащил в кабину. Тот мычал, но шёл. Митяй вскочил за руль, завёл, и ЗИС пошёл прочь от вагонов, тяжело, осев на рессорах, через пути, к бугру.

Колька огляделся. Ещё одна полуторка стояла у среднего вагона. Кузов наполовину полный. Шофёра нет. Колька влез в кабину, нажал стартер. Стартер крутанул вяло и замолк. Аккумулятор.

Над головой завыло.

Колька выскочил, выдернул из-под сиденья ручку, вставил в храповик. Рывок. Ничего. Вой нарастал, заполнял всё, давил на затылок. Колька проверил рычажок опережения, поставил на позднее. Большой палец вдоль. Рывок.

Мотор схватил.

Бомба упала за пакгаузом. Колька даже не пригнулся. Он уже сидел за рулём.

Потом он отгонял ещё одну. Потом Митяй ещё одну. Потом Колька бежал обратно к вагонам и понял, что юнкерсы ушли. Совсем ушли. Гул стих на западе, и над станцией стоял только треск огня да крики.

И из разрушенного пакгауза кто-то звал на помощь. Негромко, одним и тем же словом.

Крышу пакгауза сорвало, стены устояли. Внутри была мешанина из досок, балок, мешков, битого стекла. Пахло извёсткой и мукой. Мука висела в воздухе белым облаком, и сквозь облако пробивалось солнце.

Под балкой лежал рябой часовой. Балка, толстая, в обхват, упала ему поперёк ног и придавила к полу. Он был в сознании, белый, как мука, и звал одним и тем же словом, негромко, будто стеснялся:

— Братцы. Братцы. Братцы.

— Тут мы, — сказал Митяй, влезая через пролом. — Не кричи. Тут мы.

Колька оценил балку. Один конец лежал на полу, другой на куче битых досок. Если поднять, куча может поехать. Если поедет, балка упадёт обратно, и тогда уже не на ноги.

— Митяй, ящик. Вон тот. Подложим.

— Некогда, Андреич.

Митяй уже подсел под балку плечом. Колька видел, как у него набухла шея, как налилось лицо.

— Ящик! — рявкнул Колька. — Под балку! Без упора не полезу!

Митяй посмотрел на него снизу, красный, злой. Потом, не отпуская балку, сказал сквозь зубы:

— Техника безопасности?