— Но! — Алексей поднял палец, и в его глазах блеснул азарт гончей, взявшей след. — Александр Петрович был, сукин сын, гением мимикрии. Выяснилось, что помимо той глухомани, куда он увёз Мари, он купил дом в Петрограде. На окраине, за Нарвской заставой. Добротный, большой, каменный, двухэтажный. С садом.

— И его не отобрали? — усомнился Юра.

— Нет. Потому что по документам он не принадлежит буржую Безрукову. — Алексей вытащил плотный лист с гербовой печатью. — Дом числится на балансе «Общества содействия новым формам искусства». Звучит красиво, пролетарски, но устав написан так грамотно, что комар носа не подточит. Это не жилой фонд, это, цитирую: «общежитие коммуны художников и выставочное пространство».

— Художников? — Юра хмыкнул. Отец и искусство были вещами несовместными.

— Именно. А теперь самое интересное. Председателем правления общества, выбранным единогласно три года назад, числится… — Алексей сделал паузу, давая Юре заглянуть в бумагу. — Ершова Мария Сергеевна.

Юра замер. Буквы плясали перед глазами.

— Она знает?

— Сомневаюсь. Скорее всего, подмахнула бумаги, не глядя, или вообще подпись не настоящая. Но юридически — она там хозяйка. Дом не национализирован. Там живут две семьи — мужья на оборонке, жены с детьми присматривают за хозяйством. По сути — бесплатная охрана и прислуга. Чисто, сухо, дрова есть. — Алексей перевернул страницу. — Но это не всё. В доме есть студия и галерея — пустуют. И три жилые комнаты на втором этаже стоят опечатанными «до особого распоряжения Председателя». Александр перевёз туда всё. Мебель, личные вещи… и библиотеку. При слове «библиотека» Юра почувствовал, как желудок скручивается в тугой узел.

— Кабинет тоже там?

— Да. И вероятно, дневники, Юра. Опись имущества неполная, но упомянуты «архивные короба с личными записями».

Юру пробрал озноб. Дневники отца. То, что Александр писал в последние годы, когда его безумие и одержимость Мари достигли пика. Там могли быть ответы на все вопросы. Почему он это сделал. Как следил. Что планировал для Павла. И самое страшное, что он думал о самом Юре.

— Я должен это прочесть, — глухо сказал он.

— Должен, — согласился Алексей. — И не только ради любопытства. Этот дом — ресурс. Финансовый и информационный.

— Лёша. — Юра сжал переносицу, пытаясь сосредоточиться. — Если там есть библиотека… настоящая библиотека… Передай Володе. Пусть он знает. Книги надо сохранить. Для Павла. Если придётся бежать, книги — это единственное, что я хочу ему оставить от отца. Не этот проклятый дом, а книги.

— Передам, — кивнул Алексей, делая пометку в блокноте. — Завтра идём к нотариусу. Оформим вступление Мари в права «председателя» и управление имуществом.

— Только давай после Анны, — попросил Юра. — Не хочу, чтобы они пересеклись. Мари сейчас… на пределе. Лишняя встреча с матерью может окончательно всё переломать.

— Разумно. Я разведу их по времени.

Они помолчали. Алексей снова закурил, и Юра понял, что друг не сказал главного.

— Что с Лизой? — спросил он прямо. — Ты сказал, она опасна.

Алексей помрачнел.

— Опасна.

— Через суд или закон у неё ничего не выйдет. У Мари все права, — отрезал Юра.

— Суд — это для тех, кто чтит закон и может на нём предстать. А Лиза чтит только свою правду. — Алексей понизил голос. — Я боюсь, если она поймёт, что опека буксует... У неё есть деньги. Есть люди, которые за золото переведут через границу кого угодно. Финская граница дырявая. Я не утверждаю, что она это сделает. Но она может. Выкрасть ребёнка, чтобы воспитать его в «чистоте» за границей. Для неё это не похищение, а спасение.

Юра стиснул кулаки так, что побелели костяшки. Сама мысль о том, что Павла могут просто украсть, как вещь, вызывала холодную ярость.

— Я ей голову оторву.

— Не успеешь. Но... — Алексей полез во внутренний карман пиджака. — Анна сделала ход. Она написала Лизе. И это не просто письмо, Юра. Это зеркало, в которое она заставила Лизу посмотреть.

Лёша протянул сложенный лист.

— Прочти, Анна не запечатывала, телеграмма уже ушла, а письмо уходит утренней почтой. Юра развернул бумагу. Почерк матери был ровным, без единой помарки. Он читал, и строчки прыгали перед глазами. Мать писала о письмах 14-го года, о крике Мари в пустоту, о том, как они обе — и Анна, и Лиза — лгали себе.

«...Ты ищешь Павла, чтобы исправить прошлое с Петром. Я это понимаю глубже, чем можешь представить. Я уже потеряла Петра. Сейчас теряю Юрия...»

Юра сглотнул ком в горле. «Теряю Юрия». Она понимала. Она всё понимала.

«...Я предупреждаю тебя о механизме, который мы с тобой хорошо знаем. Ты хочешь отнять ребёнка у матери, чтобы залечить свою рану. Это — почерк Александра... Ты становишься его орудием. Его тенью. Его подобием...»

Это был удар наотмашь. Сравнить Лизу с Александром — всё равно что плюнуть ей в лицо. Но именно это могло сработать.

«...Если ты выберешь его путь, то помни: я буду на стороне Мари. Не из симпатии. Из знания...»

Юра медленно опустил лист. В груди саднило. Мать нашла единственные слова, которые могли пробить броню тётки. Сравнение с Александром — это было жестоко. Но, возможно, это единственное, что могло остановить Лизу.

— «Сделать тебя своим подобием», — тихо повторил Юра. — Господи, как точно: «...женщина, в которой победил Александр. Я вижу её каждый день в зеркале. Ты хочешь увидеть её в своём?»

Юра видел её разной, но ещё ни разу не видел, чтобы она так резко судила саму себя.

— Анна пошла ва-банк, — кивнул Алексей. — Лиза может простить оскорбление, но она никогда не простит себе, если увидит в зеркале брата.

— Думаешь, это её остановит?

— Это заставит её замереть. Усомниться. А сомнение врага — это наше время. Но расслабляться нельзя. Завтра нотариус. И, Юра... — Алексей посмотрел на него в упор. — Вам надо расписаться.

Юра дёрнулся, как от удара.

— Сейчас? Лёша, ты издеваешься? Она час назад смотрела на меня как на врага. Я обещал не давить. Всё чуть не рухнуло разом. Она не верит мне. Если я завтра приду с кольцами, она решит, что это очередной капкан. Как у отца.

— Это не капкан, это продуманный стратегический шаг, обеспечивающий безопасность сразу с двух сторон! — жёстко перебил Алексей. — Статус жены сотрудника с особым мандатом закроет рты любой опеке. Фамилия Безрукова в сочетании с твоим удостоверением — это охранная грамота. И этот статус автоматом снимает с неё все ярлыки о «распутной женщине» от опеки, если эта машина будет инерционно двигаться по старой борозде.

— Я знаю, — выдохнул Юра, потирая висок. — Знаю. Но я боюсь, что Мари откажет. А она откажет. И тогда всё рухнет.

— Понимаю, — сказал Лёша тихо. — Я бы тоже боялся.

Он убрал портсигар, и на секунду из него исчез тот азартный, цепкий «советник».

— Но если я не скажу тебе этого сейчас, то завтра будет поздно. Думай, как подать. Не как романтику. Как войну. Она поймёт. Но если что, в мандат вписан ты, Володя и «третье лицо». Сопровождающий. Мы что-нибудь придумаем — запишем медсестрой, например… Но ЗАГС был бы надёжнее, сам понимаешь...

Юра молчал, глядя в темноту. Военная хитрость. Снова война. Даже здесь.

— А что по Петру? — спросил он, чтобы сменить тему. — Сергей что-то нарыл?

— След есть. Сергей Петрович считает, что в Карелии не пусто. Он хочет ехать сам, проверять тот монастырь, о котором были слухи.

— Ему нужны деньги.

— Да. И вот тут твой «Дом художников» очень кстати. Никакой аренды с него не получишь, продать быстро — тоже вряд ли, но там есть ценности. Если галерея не пустая… Это может профинансировать экспедицию.

— Там же люди живут, не выселять же их, — вспомнил Юра. — Две семьи.

— Это «вненаследственное» наследство, брат. Ты их не выгоняешь. Ты — доверенное лицо Председателя. Займём пустующие комнаты, студию. А с жильцами… договоримся. Им тоже выгодно, чтобы их «коммуну» не трогали. Твой мандат и там пригодится.