Прикосновение уже кончилось, а Володя всё ещё ощущал его на плече: лёгкое, тёплое, совершенно немедицинское. И что-то внутри дрогнуло, сдвинулось с привычного места.

— Оля… — Он сел, потирая лицо. — Который час?

— Шесть утра. Ты проспал три часа. Извини, что разбудила, но есть новости.

Он кивнул, заставляя мозг заработать.

— Какие?

— Завтра в восемнадцать ноль-ноль на станцию Мариинской поступит заказной звонок из Воронежа. Линия будет зарезервирована. — Она села на соседний стул, её движения были усталыми, но чёткими. — Мне пришлось всё объяснить Заславскому. В деталях. О Мари, Павле и… Елизавете.

Володя насторожился.

— И?

— И он сказал: «Скажите доктору Ершову, что я не ошибся в нём. И в таком деле мы поможем». — Ольга чуть наклонила голову, изучая его реакцию. — Он будет ждать у аппарата лично, чтобы обеспечить конфиденциальность.

Глубокое, неожиданное тепло разлилось в груди Володи. Не из-за слов главврача, а из-за того, как Ольга это сказала. С какой-то тихой, непоколебимой уверенностью, будто она знала, что Заславский так ответит. Будто она верила не только в справедливость дела, но и в него, Владимира. В его право на эту помощь.

— Спасибо, — выдавил он, и слово прозвучало грубовато, но он не мог подобрать другого. — Это… много значит.

— Я знаю, — просто сказала Оля. Потом вздохнула, и в её глазах промелькнула тень усталости. — И есть ещё одно. В седьмом корпусе поступил мужчина с компрессионным переломом позвоночника после падения с высоты. Состояние тяжёлое, нестабильное. Нейрохирург Белов в отпуске. Морозов может взять, но… — Она посмотрела на него прямо. — Здесь нужны твои руки, Володь. И твой опыт. Я посмотрела снимки. Это твой профиль.

Он почувствовал, как внутри всё натягивается, как струна. Усталость, тревога, груз ответственности перед Юрой и Мари. И в то же время вызов, чёткий, конкретный, на его языке.

— Когда операция?

— Через три часа. Я могу ассистировать. Но… — Она запнулась, и впервые за всё время он увидел в её взгляде нерешительность. — Моя смена закончилась больше суток назад. Я не спала. Если скажешь «нет», я пойму.

Володя посмотрел на неё, на тёмные круги под глазами, на едва заметную дрожь в пальцах, сложенных на коленях. И решил. В нём говорил не хирург, а что-то более простое и упрямое: ей нужно было поспать.

— Нет, — сказал он твёрдо. — Ты пойдёшь и отключишься на этой кушетке хотя бы на пару часов. Я справлюсь с Морозовым. Он хороший специалист.

Оля хотела возразить, но он поднял руку.

— Это приказ, сестра милосердия. Или я сейчас позвоню Заславскому и расскажу, как его старшая сестра подрывает своё здоровье.

Уголки её губ дрогнули в слабой, но искренней улыбке.

— Жестокие методы, доктор.

— Эффективные. — Володя встал, чувствуя, как к нему возвращаются силы. — Спи. Я разбужу, когда надо будет.

Он вышел, чтобы умыться ледяной водой и проглотить кружку чёрного, как смоль, чая из общего чайника. Договорился с Морозовым об операции, изучил снимки и к девяти утра уже стоял у стола, снова погружаясь в спасительную, безличную ясность скальпеля и кости.

Когда Володя вернулся в ординаторскую ближе к полудню — операция позади и прошла удачно, — Оля ещё спала. Она свернулась калачиком на узкой кушетке, прикрытая его же шинелью. Лицо в спокойствии казалось моложе, почти беззащитным. Володя постоял минуту, глядя на неё, затем тихо вышел и принёс из буфета стакан сладкого чая и свежую булку, аккуратно поставил на табурет рядом.

Его разбудил лёгкий шорох. Он сам задремал в кресле. Ольга сидела, потягиваясь, и прихлёбывала чай. В комнате были ещё двое врачей: молодой Петров и седая, всегда серьёзная Марья Игнатьевна. Они что-то тихо обсуждали над бумагами, но, заметив, что Володя открыл глаза, вдруг замолчали и переглянулись с выражением, в котором читалось что-то между любопытством и одобрением. Затем, без единого слова, собрали свои папки и вышли, оставив их вдвоём.

Тишина повисла в воздухе, густая и немного неловкая.

— Заходил Сергей, пока ты спала, — сказал Володя, откашливаясь. — Телеграмму Юре отправил. Говорит, Берг окончательно сломлен, оформляет нужные запросы. И… нашёл кое-что по Петру. Настоящую метрику. Лиза в своё время пыталась оспорить усыновление. Безрезультатно, конечно.

Оля кивнула, отламывая кусочек булки.

— Что будешь делать дальше? До звонка.

Володя вздохнул, глядя в запылённое окно.

— Переезжать. Мой дом… родовой дом, — поправил он себя, — окончательно делят под коммуналку. Мне оставляют одну комнату. Надо успеть вынести оттуда всё, что имеет ценность. Не материальную, а… память. Книги отца, мамин альбом, архивы. Чтобы чужие люди не растащили и не сожгли в печке.

— Одному тяжело. Давай помогу, — сказала Оля, отставив стакан.

Он посмотрел на неё, удивлённый.

— Тебе надо отдыхать. Ты только что…

— Я выспалась. А ты нет. И тащить тяжёлые коробки в одиночку после операции на позвоночнике для хирурга не лучшая идея. — В её тоне звучала уже знакомая ему профессиональная непреклонность. — Я еду с тобой. Это не обсуждается.

Он не стал спорить. Ему, честно говоря, не хотелось.

Дом Ершовых на тихой улице за Невой стоял мрачный, с забитыми досками окнами первого этажа. Но когда они подошли, Володя замер: в одном из окон соседнего особняка, дома Безруковых, горел свет.

— Анна, — тихо сказал он. — Наконец-то она дома.

Оля положила руку ему на предплечье, и он снова почувствовал это твёрдое, ободряющее прикосновение.

— Иди. Поговори. Я пока начну собирать в вашем доме то, что на виду.

Вова постучал в массивную, потемневшую от времени дверь. Долго ждал. Наконец щёлкнул замок, и на пороге возникла Анна Артемьевна. Она выглядела ещё более измождённой, чем на Ласточкином острове, но её осанка по-прежнему была прямой, а взгляд оставался ледяным.

— Владимир Сергеевич, — произнесла она без интонации. — Вы настойчивы.

— Мне нужно поговорить с вами, Анна Артемьевна. О вашем сыне. О Мари. О вашем внуке.

— У меня нет внука, — отрезала она, но пропустила его в прихожую. Воздух в доме был спёртым, пахло пылью, нафталином и одиночеством.

Володя не стал ждать приглашения в гостиную, заговорил тут же, в полумраке холодного холла.

— Юра в смертельной опасности. И Мари, и её сын, ваш Павел, тоже. За ними охотится ваша свояченица, Елизавета. Чтобы отобрать мальчика, как когда-то у неё отобрали Петра. Вы понимаете? История повторяется. И вы в ней снова играете ту же роль, роль молчащей соучастницы.

На лице Анны промелькнула судорога, но она сдержала её.

— Я ничего не знаю о каких-то охотниках. И не верю в ваши страшилки. Мари сама…

— Мари шесть лет скрывается в глухой деревне, боясь каждого стука в дверь! — Голос Володи сорвался, в нём прорезалась накопленная годами ярость. — И вы знаете почему! Вы знали с самого начала! Вы не просто молчали. Вы крали. Письма Юры к ней. Мои письма к сестре. Вы отнимали у них шанс, вы крали их время, их надежду! Вы думали, что сохраняете семью? Вы сохраняли фасад. Пустой, гнилой фасад!

— Выйдите, — прошипела она, бледнея. — Сейчас же выйдите из моего дома!

— Нет. — Володя шагнул вперёд, и его низкий голос приобрёл опасную, хирургически точную резкость. — Вы выслушаете меня до конца. Вы сейчас стоите на том же перекрёстке, что и тридцать лет назад. И снова можете выбрать сторону лжи и удобного молчания. Можете плюнуть на Мари. На Павла, который, кстати, удивительно похож на Юру в детстве. Можете, в конце концов, плюнуть и на сына. Ещё раз. Последний.

Володя сделал паузу, давая словам впитаться, увидев, как дрогнули её веки.

— И тогда Юра повернётся к вам спиной. Навсегда. Не из ненависти. Из… пустоты. Из понимания, что там, где должна быть мать, стоит лишь холодная, красивая тень, которая предпочла свою правду его счастью. И это, Анна Артемьевна, ваш истинный страх, не так ли? Не разоблачение, не бедность. А то, что вас по итогу вычеркнут. Как вычеркнули из своей жизни Петра. Как может вычеркнуть Юрий.