— Ясно, — сказала она.

В этом «ясно» было ровно столько, сколько я тогда расслышал. То есть ничего.

— Про оклад, — сказал я. — По штатному расписанию инженер первой категории — восемьдесят две тысячи.

Она коротко засмеялась.

— Я в гараже больше зарабатываю.

— Знаю.

— Тогда зачем мне это?

Я мог бы сказать про стабильность, соцпакет и запись в трудовой. Сказал бы — и она бы меня выставила.

— Затем, что здесь в гараже вы чините чужие телевизоры, — сказал я. — А там в ноябре на пять километров поднимется машина, в которой будет ваша подпись. И если вы что-то пропустите, она упадёт. И если вы что-то поймаете, она не упадёт.

Женя перестала сматывать провод.

— Вот на это я и купилась в прошлый раз, — сказала она, не оборачиваясь.

— Что было в прошлый раз?

— Научно-исследовательский институт, отдел надёжности, четыре года. Мне принесли протокол испытаний на подпись. В протоколе стояло, что партия прошла. А партия не прошла, я сама её гоняла, у меня журнал лежал. Мне объяснили, что сроки, что это уже согласовано наверху и что так делают все.

Она наконец повернулась.

— Я не подписала. Через три недели мне предложили уйти по соглашению сторон. Я ушла. Полтора года потом пыталась устроиться по специальности — и ни разу не дошла дальше первого разговора. У нас же отрасль маленькая, все всех знают.

Она кивнула на гараж, на стеллажи, на кота, на разобранный усилитель под брезентом.

— Вот. Теперь чиню телевизоры. Зарабатываю больше, сплю спокойно, никого не подставляю.

Я молчал.

Мне было что ей сказать — например, что я знаю людей, которые в такой же ситуации подписали, и знаю, чем это кончилось. Но это были бы слова, а она наслушалась слов на четыре года вперёд.

— Оформление через режимный отдел, — сказал я вместо этого. — Форма допуска, проверка, всё как положено. Может затянуться.

— А может и не начаться, — усмехнулась она. — С такой-то биографией.

— Начнётся, — сказал я. — Это моя работа.

Она затушила сигарету и протянула руку через верстак.

— Красько Евгения Павловна. Можно просто Женя. И сразу условие: если я вам говорю, что изделие плохое, вы его не пропускаете. Даже если горит план. Один раз пропустите — я в тот же день уйду обратно в гараж.

Рука была сухая, жёсткая, с мозолью от пинцета на среднем пальце.

— Договорились.

Кот на трансформаторе открыл один глаз, посмотрел на меня и снова закрыл.

— Его Триод зовут, — сказала Женя. — Не трогайте, он кусается.

Проблема нарисовалась на следующее утро и называлась Константин Ерёмин.

Начальник службы безопасности завода встретил меня в коридоре второго этажа — не в кабинете, а именно в коридоре, будто случайно. Он вообще всё делал так, будто случайно.

— Алексей Михайлович! — Ерёмин широко и доброжелательно улыбнулся. Он ко всем обращался по имени-отчеству, включая уборщиц, и от этого делалось неуютно. — Как раз вас искал. По вашей заявке на Красько.

Он держал в руках тонкую папку и жевал никотиновую жвачку.

— Слушаю.

— Не пойдёт, — он сказал это с искренним сожалением. — К сожалению. Биография непроверяемая.

— В каком смысле непроверяемая? У неё в трудовой книжке государственный институт.

— В том-то и дело, что был институт, а стало ИП по ремонту бытовой техники, — Ерёмин сокрушённо покачал головой. — Увольнение по соглашению сторон из режимной организации. Знаете, Алексей Михайлович, за формулировкой «по соглашению» обычно прячется всё, что угодно. Я не говорю, что там что-то есть. Я говорю, что я не могу этого проверить, а значит, не могу дать допуск. Формы допуска — это моя ответственность.

Он развёл руками.

— Вы поймите правильно. Я же вам добра желаю. Возьмёте человека без проверки — потом с вас спросят.

Я смотрел на него и очень хорошо понимал, что происходит.

Дело было не в биографии. Дело было в том, что за последние полгода в этом здании двоих увезли в наручниках, и человек, который пятнадцать лет чувствовал себя здесь хозяином положения, вдруг обнаружил, что хозяин теперь кто-то другой. И этот кто-то приводит на завод своих людей, не согласовывая их с ним.

Ерёмин показывал мне, где на самом деле находится шлагбаум.

— Сроки проверки? — спросил я ровно.

— Ну, если всё делать по регламенту… — он задумчиво пожевал. — Месяц. Может, полтора.

— У меня восемь дней.

— Сочувствую, Алексей Михайлович. Искренне.

Кабинет Резникова на четвёртом этаже пах хорошим кофе.

Первый заместитель генерального директора по коммерции выслушал меня, не перебивая, глядя куда-то поверх моего плеча. Потом взял со стола дорогое перо и постучал колпачком по столешнице.

— Красько Евгения Павловна, — повторил он. — Вы уверены?

— Уверен.

— Почему?

— Потому что она за сорок минут нашла дефект, который мы с главным метрологом искали двое суток. И потому что она полтора года не может найти работу по специальности из-за того, что не подписала липовый протокол.

Резников чуть заметно поднял бровь.

— Любопытный аргумент, — сказал он. — Вы понимаете, что человек, который однажды не подписал начальству, не подпишет и вам?

— На это я и рассчитываю.

Он усмехнулся. Коротко, одними углами губ.

— Константин Борисович, — произнёс он в селектор. — Зайдите.

Ерёмин появился через полторы минуты. Резников не предложил ему сесть.

— По Красько допуск оформляете сегодня, — сказал он, не поднимая головы от бумаг. — Временный, ограниченный, под мою личную ответственность. Постоянный — по результатам проверки, когда закончите.

— Аркадий Ильич, регламент…

— Регламент предусматривает временный допуск по решению должностного лица уровня заместителя генерального, — Резников перевернул страницу. — Я такое лицо. Что-нибудь ещё?

Ерёмин молча постоял секунду, кивнул и вышел.

Он даже не посмотрел на меня. Он вообще не показал ничего — ни злости, ни обиды. Просто вышел.

И вот это было хуже всего. Человек, который в такой ситуации орёт, — человек понятный. Человек, который молча выходит, — это человек, который пошёл считать.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — Резников наконец поднял на меня глаза. — Я не вам помог, Алексей Михайлович. Я купил себе квалифицированного диагноста на входной контроль за восемьдесят две тысячи в месяц. Это очень дёшево.

Он положил перо.

— И, Кузнецов. Запомните одну вещь. Я не люблю, когда мои люди приводят мне людей, которых я не знаю. Один раз — можно. Два — уже система.

Паяльный пост ей на завод не выдали.

То есть выдали — по заявке, с плановым сроком поставки в тридцать дней. Через тридцать дней у меня на пандусе должна была стоять вторая фура.

Я не стал ругаться с отделом снабжения. Я поехал в Екатеринбург в субботу, на автобусе, потратил на дорогу шесть часов в оба конца и купил нормальную паяльную станцию с термофеном, микроскоп с кольцевой подсветкой и лабораторный блок питания.

Сорок одна тысяча триста.

Из тех девяноста пяти, которые мне впервые начислили по новой должности.

В понедельник я поставил всё это на антистатический стол в электролаборатории, рядом с осциллографом за миллион двести, у которого не работал первый канал.

Женя пришла в восемь ноль-ноль, в белом халате поверх своей клетчатой рубашки, с временным пропуском на шнурке.

Осмотрела лабораторию. Обошла её по периметру. Потрогала шину заземления, присела и отогнула край антистатического линолеума, проверяя медную сетку. Похмыкала.

Потом подошла к осциллографу, сняла крышку с задней стенки, сунула туда нос и через минуту сказала:

— Входной аттенюатор и реле. Тысячи четыре деталями, если из Китая. Сделаю за вечер.

— Вы говорили, что осциллографы не чините.

— Я говорила, что телевизоры не чиню, — она распрямилась и посмотрела на меня. — Так. Алексей Михайлович. С чего начинаем?

Я положил перед ней на стол свой блокнот с трёхуровневой схемой контроля.