Тело среагировало раньше головы.

Что-то тёплое и глупое толкнулось под рёбрами, и я поймал себя на том, что отметил и рубашку, и то, как она сидит на табурете, и линию шеи, когда она повернулась. Отметил мгновенно, до всякой мысли, с той безошибочной скоростью, с какой это делают в тридцать лет.

«Кузнецов, — сказал я себе очень отчётливо. — Тебе шестьдесят четыре года. Ты сюда за специалистом пришёл».

Помогло примерно наполовину.

— Семьдесят восьмого, — повторила она. — Рабочая?

— Нет.

— А чего от меня надо? Выкинуть?

— Найти неисправность.

Я поставил на верстак сумку, достал плату и положил её на антистатический коврик.

Женщина посмотрела на плату. Потом на меня. Потом снова на плату.

— Она списана, — сказала она. — Клеймо видно. Её никто чинить не будет, такие уже тридцать лет не ремонтируют, их меняют блоком.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

— Затем, что я хочу посмотреть, как вы это делаете.

Она откинулась на табурете и сложила руки на груди.

— Собеседование, значит.

— Собеседование.

— И кто вы такой?

— Кузнецов Алексей Михайлович. Начальник службы входного контроля критических узлов завода «Металлург».

Она молчала секунды три. Потом взяла плату.

То, что было дальше, я запомнил надолго — и, как выяснилось позже, запомнил совершенно не то, что следовало.

Я ожидал, что она сразу схватится за щуп. Так бы сделал я. Так делает любой человек с моим складом: берёшь инструмент и лезешь мерить.

Она не взяла ничего.

Сначала она просто держала плату в руках и смотрела. Медленно, как я смотрю на новую отливку: сверху, снизу, под острым углом к свету. Провела пальцем по электролитическим конденсаторам — я понял зачем, я сам так же веду пальцем по фаске, проверяя, не оставил ли резец заусенец.

Потом поднесла плату к носу и понюхала.

— Горелым не пахнет, — сказала она вслух, сама себе. — Уже хорошо.

Положила под микроскоп. Прошлась по всей поверхности, медленно, квадрат за квадратом, как проходят по шлифу. Что-то буркнула про непромытый флюс.

Только после этого включила лабораторный блок питания.

Но и тут не полезла щупом. Она выставила напряжение, выкрутила ограничение тока на минимум и стала осторожно поднимать его, глядя не на плату, а на стрелку амперметра.

— Что вы делаете? — не выдержал я.

— Смотрю, сколько она жрёт, — она не отрывалась от стрелки. — Если там короткое, я подниму ток и спалю то, что ещё живое. А так — вижу потребление. Норма для такой — миллиампер восемьдесят.

Стрелка доползла до деления и встала.

— Триста сорок, — сказала она. — Жрёт вчетверо. Значит, что-то пробито, и оно греется.

Она взяла со стеллажа баллончик, потрясла его и коротко пшикнула на плату. По текстолиту расползлось белое морозное облачко, мгновенно осевшее инеем.

— Фреон-охладитель, — пояснила она, не дожидаясь вопроса. — Теперь смотрим, где иней сойдёт первым.

Иней сошёл первым в левом верхнем углу, на корпусе маленькой чёрной микросхемы в восьми ногах. Тёмное пятно проступило на белом за три секунды.

— Вот она, — сказала Женя.

Дальше было сорок минут работы, из которых я не понял примерно треть. Она выпаяла микросхему термофеном — аккуратно, прогревая плату целиком, а не долбя жалом по выводам, как делал бы я. Прозвонила посадочное место. Поставила из своих запасов аналог. Промыла флюс спиртом, высушила феном, продула.

Потом снова подала питание.

Стрелка амперметра доползла до восьмидесяти пяти миллиампер и замерла.

— Норма, — сказала она и закурила.

Я смотрел на плату, которую двое суток назад мы с главным метрологом завода не смогли даже правильно подключить к осциллографу.

— Сколько я вам должен?

— Нисколько. Вы мне работу не заказывали, вы меня экзаменовали, — она стряхнула пепел в банку. — Ну и как, сдала?

— Сдали.

— Тогда говорите, что там у вас на заводе, Алексей Михайлович. Потому что начальник входного контроля оборонного предприятия не ездит по гаражам за красивыми глазами.

Я сел на второй табурет.

И рассказал.

Не всё, конечно. Про тему сказал обтекаемо — изделие, серия, госиспытания, дата. Про объём — точно: сорок семь позиций номенклатуры, двадцать две критические, из них двадцать две такие, в которых я разбираюсь ровно никак. Про оборудование — с цифрами. Про восемьдесят суток и про восемь до первой фуры.

Про сожжённый щуп сказал тоже. Врать в таких вещах — последнее дело: она бы всё равно увидела.

Женя слушала, не перебивая, и курила вторую сигарету.

— Хорошо, — сказала она, когда я закончил. — А как вы это собираетесь контролировать?

— Я написал схему методики. По аналогии.

— По аналогии с чем?

— С металлом, — я достал блокнот и открыл на нужной странице. Мне, честно говоря, было чем гордиться: два вечера работы, стройная система. — Смотрите. У любого покупного изделия есть паспорт и есть физическое тело. Значит, контролируем три уровня. Первый — документарный: сертификат, соответствие партии, прослеживаемость. Второй — геометрия и внешний вид: корпус, выводы, маркировка, копланарность, отсутствие механических повреждений. Микроскоп и штангенциркуль это возьмут. Третий — материал: металлография выводов, шлиф, состав покрытия, качество лужения. Спектрометр есть, микроскоп есть.

Я перевернул страницу.

— Плюс функциональный прогон. Подали питание, сняли параметры, сравнили с паспортными. Вот вам двадцать две методики, все по одному скелету. Работы — неделя, если вдвоём.

Я поднял глаза и наткнулся на её взгляд.

Она смотрела на меня так, как я в цеху смотрю на техкарту, подписанную человеком, который никогда не стоял у станка.

— Алексей Михайлович, — сказала она медленно. — Вы меряете корпус. А работает кристалл.

— Не понял.

— Всё вы поняли, просто вам не нравится, — она положила окурок в банку. — Вот я вам сейчас объясню, а вы решайте. Корпус микросхемы — это пластмасса и рамка выводов. Внутри неё лежит кристалл размером с гречневое зерно, и он соединён с рамкой проволочками в двадцать пять микрон. Вся ваша геометрия, вся ваша металлография, всё ваше лужение — это про пластмассу и про рамку. Про то, что снаружи.

Она взяла со стеллажа микросхему и покрутила её в пальцах.

— А брак живёт внутри. И его четыре вида, и ни один из них через микроскоп не виден. Первый — кристалл вообще не тот, какой написан на корпусе. Второй — кристалл тот, но отбракованный по параметрам на заводе-изготовителе, и его перепродали. Третий — кристалл тот и годный, но корпус набит не тем компаундом, и через год он треснет от перепада температур. Четвёртый — с ним уже кто-то работал, выпаял с чужой платы, зачистил выводы и продал как новый.

— И как это ловится?

— По электрическим параметрам под нагрузкой и по поведению на температуре, — она пожала плечами, как будто говорила очевидное. — Не по виду. По тому, как оно себя ведёт, когда его мучают. Ваш функциональный прогон при плюс двадцати двух в тёплой лаборатории покажет, что всё замечательно. А оно у вас на пяти километрах отказывает.

Я закрыл блокнот.

И вот тут, если бы я был чуть умнее — или чуть менее уверен в себе, — вся эта книга закончилась бы на второй главе.

Но я был уверен.

Потому что за сорок лет я слышал такое сто раз. Молодой специалист, у которого горят глаза, объясняет старому технологу, что тот всё делает неправильно, и почти всегда оказывается, что молодой прав в теории и не прав в жизни: его метод требует времени, которого нет, оборудования, которого нет, и людей, которых нет. А план сдавать сегодня.

Я так думал. Честно, добросовестно и совершенно спокойно.

— Резонно, — сказал я. — Только у меня восемь дней и нет ни одного прибора для того, что вы описываете. Начнём с того, что можем сделать. А параметры и температуру добавим, когда встанем на ноги.

Женя посмотрела на меня ещё секунду.

Потом отвернулась к верстаку и начала сматывать провод.