Екатерина повторила имя дважды — беззвучно, просто шевеля губами. Звуки не имели смысла, не меняли ничего.

— Это я. — почему-то грустно сообщила невозможное… кто? И уши свесила.

Глаза Екатерины бегали, выискивая, за что зацепиться. Мимо чуть слышно шелестел ветер, дышал влагой фонтан, по небу неторопливо плыло облако, что-то негромко говорил Клотен — неважно, что. Мир вовне потерял значение, даже не поблёк — просто существовал где-то ещё, там, где продолжало бежать время. Для владычицы Глантауи оно остановилось, точно в сидовских холмах.

В холмах, родом из которых должно было быть существо… которое не было. Надпись можно подделать, но сиды не врут. Если сида говорит, что она не сида, то она не сида, значит, может врать, значит, верить надо не словам, а облику, и тогда она сида.

Всё вокруг продолжало двигаться — настороженный взгляд ушастой, обеспокоенный Клотена, ветка куста с резными листьями — отражения были словно в зеркале из серебра, злые и точные, но неправильные. Екатерина помотала головой — но даже ощущения хлещущих по плечам кос оказались чужими. Собственное дыхание казалось чужим, словно кто-то дышал за неё. Зачем?

Страшно не было. Страх тоже остался в ненастоящем мире снаружи.

Ушастая девочка сунула руки в фонтан — и швырнула Екатерине в лицо пригоршню прозрачного колдовского серебра. Сзади её охватили крепкие знакомые руки, знакомый голос жениха и сюзерена попросил и потребовал:

— Катилья, дыши.

Смысла в этом не было, был долг.

Чужое тело послушалось, грудь поднялась на глубоком вздохе — и она вдруг почувствовала тень запаха. Потом запах вдруг стал ярким, почти нестерпимым — луговые травы, металл, мужской пот, копчёная рыба. В голове словно хрустнуло, потяжелело — Екатерина вспомнила, что рыбку из её владений Клотен успел-таки попробовать. Потом чувство тяжести мокрых кос тоже стало настоящим, стал беспокоить холодок от мокрой одежды. Явилось чувство опоры на надёжные руки Клотена, чувство поддержки от неожиданно горячих ладошек рыжей-ушастой.

— Дыши, — повторила та. — Если приказ Защитника ты услышала, так вот тебе: слушай мой первый в этой жизни императорский приказ. Дыши, Катилья.

Екатерина закрыла глаза, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Не от печали, от облегчения. Мир вокруг всё-таки не был обманом. Он был гораздо более странным, чем она могла вообразить, но был. Неудобный, даже пугающий, но оттого тем более настоящий, мир — был! Значит, и она, Екатерина Глантауи, была, было её владение-подкоролевство, были жирные наглые чайки над Лланелли, были кусты шиповника, свергнувший её отец, был Клотен, сюзерен и любимый, который сегодня в первый раз назвал её ласковым именем. То, что с ними была и эта странная римская императрица… Да и пусть её. Не жалко.

— Хорошо, — сказала Екатерина требовательным глазищам. — Будь. Хотя я всё равно ничего не понимаю. Но это не так уж важно.

Божественная августа грустно улыбнулась. Дёрнула ухом.

— Я сама не понимаю. Видимо, выше моего разумения. Поможешь мне разобраться?

На самом деле они просто вместе молчали. Было что чувствовать внутри себя. Было что чувствовать в других и в мире — пока без слов. Правда, ушастая августа заметила, что косы Екатерины не только промокли, но и растрепались. Распустила и принялась переплетать. Екатерина ощущала осторожные и точные движения.

— Люблю хорошие волосы, — сказала «невозможная». — Даже чужие. Особенно такие мягкие… Клотен, тебе повезло. Две косы, да?

Воспринимать девчонку, которая старательно заплетала ей косы, как древнюю богиню или властительницу половины мира — хотя бы по титулу! — Екатерина не смогла. Спросила:

— Называть-то мне тебя как?

— Зови Немайн.

Руки её работали споро… и непривычно. Екатерина почувствовала, как пальцы Немайн ловко разделяют пряди, и поняла, что на голове у неё будет что угодно, только не привычная пара простых кос. Холмовая причёска, малость устаревшая константинопольская мода — какая разница?

— «Флавия Немайн» — два имени, которых на печати нет, — объяснил Клотен, — а потому не могут выдать истину.

Екатерина кивнула. «Флавии» на печати нет, потому что, хоть это и фамилия императорской династии, Флавиев в империи очень много. В Диведе вообще если не половина, так треть. А Немайн…

— А это — уже здешнее прозвище. Но я, правда, собираюсь сделать его частью официального имени. Римское имя ведь допускает два прозвища, вот это будет второе.

В голове Екатерины, наконец, сложилось понимание, с кем она, собственно, говорит. С молодой девушкой, у которой, кроме имени и титула, была жизнь, друзья и враги, родичи и родители, роль в истории, и планы на будущее.

Августина — личное имя. Той, кто родилась в семье августов. Первую жену Фаусту-Евдокию и первую дочь Епифанию-Евдокию Ираклий короновал одновременно, так что эта — вторая дочь императора, уже от второй жены. Где-то есть и третья, Анастасия-Мартина. Были и ещё — были, да не выжили.

Флавия — родовое имя. Такое же, как у и у неё, Екатерины. И такое же выслуженное, только не ирландской семьёй, а парфянской. Родовое гнездо — в Каппадокии, политическое — в Северной Африке. Там семья перемешана с местной знатью.

Ираклия — первое прозвище. Любимица отца, императора Ираклия. В отличие от сестры, «второй Мартины», любимицы матери. Странная семья, в которой поделили дочерей. Впрочем, возможно и то, что поделили только прозвища. Старшей досталось папы, младшей от мамы.

Немайн — второе прозвище. Не только за уши и глаза, но и за любовь к оружию. Да и не удастся августе вернуть своё, не сокрушая врагов тысячами, будет ли она делать это криком, как волшебница из холмов или мечами верных ей войск, как римская августа.

— Так тебе на самом деле…

Немайн, словно и верно, родилась в холмах, ответила загадкой:

— Меньше года, девятнадцать, тридцать четыре, и ещё триста семнадцать.

— И четыре из девятнадцати можно не считать, — добавил Клотен.

Не улыбнулся. Ясно, что это были за годы — после свержения и до того, как совсем недавно августа вырвалась на свободу. Ссылка? Темница? Монастырь? Тогда понятно и почему «меньше года» — это новая жизнь с новым именем.

Екатерину неприятно поразило то, как её Клотен чувствует ту, кого она совсем недавно уверенно числила древней богиней, сидой. Но ведь она, действительно, настолько отличается от всех прочих, что просто не может быть спутана с обычным… человеком?

— А как… вот это? — Екатерина изобразила ладонями сидовские уши.

То единственное, что было ей теперь странно в образе августы-беглянки.

— Умирала, — серьёзно сказала та. — Ушла прежней, вернулась такой, как сейчас.

Резко дёрнула ухом — словно от болевого прострела. Стало понятно: не солгав, прошла по грани.

— А почему ты пришла к нам?

— А где меня ещё не сочтут уродкой? Для Константинополя такие уши немногим лучше, чем отрезанный нос. Может, даже хуже: брат Марк же честил меня демоницей? Потом, когда за мной что-то будет — войско, земли, победы, это не будет иметь такого значения. Тем более, это всё-таки не результат искалечивания, а считать мои уши ужасными или прекрасными — дело вкуса. С другой стороны, стоит мне чуток ошибиться, про неправильные уши вспомнят…

— Не все. Надо, чтобы тем, кто вспомнит, били морды. В воинских лагерях, на улицах, на рынках. Но главное — войско!

Екатерина увидела — её слушают и слышат. Почему-то было совершенно очевидно, что если оба уха повёрнуты на тебя и приподняты — тебе внимают с полной сосредоточенностью. Само по себе вспомнилось, что она прочитала в книгах из библиотеки Защитника. Она рассказывала то, что поняла из Платона, Аристотеля и Аммиана Марцеллина. Из последнего, правда, припомнился совет тренировать запястье правой руки: если к тебе внезапно ворвутся заговорщики, рука не должна устать или ослабнуть… Иначе может погибнуть и самый толковый правитель.