От высоких дверей навстречу шагнула фигурка в кольчуге поверх платья с разрезами. Клотен улыбнулся ей, и Екатерина не могла не испытать лёгкой злости. Вивиана — хороша как воин, верна без лести, вот только позволила себе влюбиться в сюзерена и держится за это чувство который год. Что хуже, сейчас её глаза горят надеждой — и смотрит она на Екатерину!

Докладывает, впрочем, своему командиру.

— Она внутри. Молится.

Екатерина заметила: у всадницы и мысли не возникло, что правителю государства и владычице Глантауи, самого большого вассального домена, а заодно и невесте Защитника понадобилось самим пообщаться с Богом. Не подумала она и о том, что они могли заявиться ко главе римской миссии. В храм — значит, к ней.

Императорские алтари лежали перед храмом, точно их не выгнали совсем, а просто назначили в караул, и язычник Домициан c христианином Констанцием замерли на часах возле ворот дома Господня.

Чёрно-белые мозаики глядят поверх человеческих лиц: люди отвернулись от святых, стоило войти светской власти. Мудро поступили предки, поместив изображение Бога на потолок: иначе постоянно отворачивались бы от него да поворачивались бы к нему задницей.

Немайн то ли стояла, то ли сидела на коленях у золочёной ограды алтаря, запрокинув лицо вверх.

— Больше часа так, — прошептала Вивиана.

Екатерина Глантауи слышала её — даже запомнила слова — но сама во все глаза разглядывала сиду. Совершенно точно не самозванку: нечеловеческие уши, глаза, слишком длинная шея смотрелись не уродством, а целесообразной инаковостью. На пальце посверкивал знак её временной службы — простой золотой перстень центуриона. Вот, значит, как нынче древние богини благодарят за добрый приём да хорошее оружие. Год или два службы подобного существа — и враги страны расточатся, ну или страна наполнится чудесами, из которых летающая волынка — самое странное и нелепое. «Сделала на коленке», — так передал слова ушастой Клотен. Сразу видишь, как кое-кто пытается писать без стола, в поле. В легионах деревянные таблички любят ещё и потому, что они, хотя бы, не мнутся и не гнутся.

— Читает псалом, потом уходит… туда. Никогда не молится меньше часа, никогда и больше двух. Скоро она вернётся.

Клотен так и рассказывал. А ещё — обещал, что попросит сиду разрешить посвятить её, свою невесту, в главную тайну. Предвкушение жгло душу нетерпением и немножко морозило страхом. Пока же Екатерина кивала появляющимся людям, которые стали частью этой истории. Вот солидный иеромонах, доросший до посоха, но не до фиолетовых одежд: отец Луций, глава римской миссии. Рыжая, как её наставница, хотя больше в огневой, чем в кровавый оттенок, статная и неожиданно молодо выглядящая дама — Анна, лучшая волшебница страны, отныне ученица богини. Только вбежавшая — и торопливо срывающая с головы новомодный валик девочка: Ангарат, дочь аргентария.

— Я попробовала высушить один лист камнем для глажки одежды…

Вот из-за таких апостол и написал о молчании женщин в церкви.

Анна подскочила к ней, подставила ухо — чтобы та не говорила громко. Удалось услышать обрывочное: «… потом сравним. Поправить литанию…» Анна что-то ещё более тихо прошептала в ответ. Скорее всего обычное: богиня вернётся в мир, рассудит.

В эти мгновения широко распахнутые серые глаза Немайн вдруг обрели смысл — словно статуя ожила. Сида одним грациозно-слитным движением вспрыгнула на ноги, повернулась к Защитнику.

— Здравствуй, Клотен Гулидиен, — сказала. — Здравствуй и ты, Екатерина Глантауи.

Она знала. Долгое мгновение Екатерине понадобилось, чтобы понять: где бы ни была ушастая во время молитвы, слышала и запоминала она всё, что говорят вокруг. Пока Клотен просил у сиды разрешения раскрыть невесте секрет, о котором они говорили на городской стене, сама она разглядывала древнюю богиню ещё раз: активную, полностью живую. Почему-то только сейчас бросился в глаза золотой крестик на её шее: константинопольская работа, алая капля посередине очень похожа на настоящий рубин. Интересно, каким это детям такое после крещения на шейку вешают? Богиням? Нездешняя, но явно воинская манера держать головной убор на согнутой в локте руке — удобная, даже если шлем довольно тяжёл. Платья, верхнее и нижнее, местные, детские, под ними шёлк. Как рассказали: возилась с грязной водой, делала из неё очередное чудо. Которое не готово, но листья для которого можно выгладить горячим камнем — и от этого они, кажется, становятся только лучше. Загадочная и практичная.

Вот они с Защитником отошли в сторонку, шепчутся. Кольнула, словно иголкой, мысль: если сида захочет поцеловать Клотена, ей придётся вставать на кончики носков. Ничего такого не случилось, Немайн только поводила ушами чуть-чуть, точно не подслушивания боялась, а собиралась подслушивать сама. Возвращаются. Теперь слышно, как сида выговаривает:

— В этой игре есть стороны, которые не пощадят не то, что родного брата — важнейшую провинцию империи сдадут врагу, не сморгнув. Погубить полстраны для того, чтобы править оставшимся — увы, в наши времена слишком частый случай. Так что каждый месяц, который новость не расползётся, важен.

Она была пугающе серьёзна. Невольно вспоминалось, что Деметия-Дивед — это, на самом деле, не вся бывшая римская провинция Валентия, а куда меньше, даже не пятая часть. Долина Тови, даже вместе с Полуостровом, в такой игре — зёрнышко в жерновах. Или, всё-таки, камушек? Зачем-то ведь ушастая пришла именно сюда.

— Она согласилась! — бодро сообщил Защитник. — Идём.

— Куда?

— Во дворец, во внутренний дворик. Там около фонтана — лучшее место. Специально строили. От стен и деревьев далеко, вокруг всё просматривается, рядом вода журчит — говорить не мешает, а отлетающие слова коверкает и глушит.

Немайн важно кивнула.

— Хорошее место. Вот только история у меня такая, что поверить сложно.

— История такая, что нужно именно верить, — эхом откликнулся Клотен. Повторил:

— Идём?

Екатерина смогла только кивнуть, таким острой и злой была ревность к общей тайне её Клотена и ушастой. Пожалуй, только сейчас она поверила, что на каком-то уровне идея Немайн о «даме сердца», отношения с которой лишены оттенка охоты за наслаждением, вообще возможны. Правда, даже в огромных глазищах сиды что-то такое проскакивало, но было это скорее сожаление о несбыточном, чем азарт добытчицы желаемого. Она удовольствуется общим делом и общими тайнами. А чтобы не передумала — Екатерина станет их частью. Придётся вступить в игру на головы и провинции? Так куда деваться, если Клотен влип?

Она махнула рукой, словно кости бросила.

— Идём!

Фонтан разочаровал Немайн. Она явно ожидала увидеть что-то другое — не просто мраморные плиты, по которым с журчанием перебегала вода.

— Функционально, — сказала.

Было непонятно, чего в этом слове больше — сдержанного признания или всё-таки неодобрения.

Клотен пожал плечами.

— Не Константинополь.

— Лучше. У вас акведук работает. Ну, к делу.

Она вздохнула, вытянула из-за ворота ещё одну цепочку — местной работы. На цепочке висело кольцо — золотое, с рубином. Точно как шейный крест сиды.

— Вот, — сказала. — Это моё.

Первая мысль у Екатерины была — Сенат, причём именно константинопольский! Тип камня, тип работы, тип изображения. Такое вручается лично императорами, и не переходит по наследству, как кольцо Гулидиена — изымается после смерти владельца в обязательном порядке.

Немайн спокойно стояла, только кончики ушей чуть подрагивали, выдавая беспокойство.

— Прочти надпись, — сказал Клотен. — Я не хочу проговаривать некоторые вещи вслух.

Буквы на камне были вырезаны зеркально, но разобрать их было можно. Екатерина как раз хотела спросить, почему бы не сделать оттиск и не прочитать с него… когда перевёрнутые буквы сокращений сложились в титул и имя.

«DnAvHeppav»

«Domina Nostra Augustina Heraclia Perpetua Augusta»

«Госпожа наша, Августина-Ираклия, вечная августа».