— Вызнать секреты, — уточнила Анна. — Ты обещала помощь их коллегии, но… ты точно этого хочешь?

Немайн улыбнулась, и в её улыбке смешались лихая щедрость сиды-транжиры, жёсткость кампидоктора, что ломает о спину нерадивого новобранца виноградную палку и что-то непостижимое, высокое, даже божественное. Вроде заботы не об империи или добрых христианах, но обо всём человечестве разом.

— Да, мы совершенно точно этого хотим. Мы это приветствуем!

Анна посмотрела на Ангарат, но внучка аргентария помотала головой.

— Я не понимаю, — сказала она. — Тайна производства и привилегия на него — это деньги. Зачем отказываться от денег?

— Потому что мы сделаем не то, что я буду продавать, а то, что буду покупать, — сообщила сида. — Покупать же особенно приятно, когда рынок завален нужным тебе товаром, на выбор, и цена низкая. И если все будут знать секрет, то наделают нужного мне товара достаточно, чтобы ни мне, ни коллегии механиков, ни кому-то ещё не приходилось ломать голову, где сыскать остатки папируса, как найти деньги на пергамент или что нужное стереть с навощённой доски.

После того, как всё приготовлено, казалось бы, остаётся взяться да сделать. Оказалось — нет. До места где ждали материалы и понятливые, как Анна надеялась, работники, нужно было ещё дойти: полпредместья да полгорода.

Ещё повезло, что было утро — кто может побездельничать, обычно позволяет себе и поспать чуть подольше, но тут сказалась особенность городской жизни Моридуна: подметали улицы и убирали навоз с утра, потому к вечеру они становились не столь приятны для прогулок. Несмотря на запрет на въезд в город ломовых телег, по брусчатке то и дело цокали копыта верховых, а то и колесниц. Курьеры, всадники комитата, почта префекта… Им можно.

Во внутреннем дворике здания коллегии оружейников Анна пока не бывала — а, выходит, зря. Красиво, уютно, просторно. Собравшаяся немаленькая компания не выглядит толпой, не задавлена стенами и потолком. Немайн шепнула, что это как раз вопрос организации. Пускать велено всех, но «свои» — механики, оружейники да избранные ткачихи окружают пятачок на котором возятся Немайн, Ангарат, да четверо ткачих помоложе и поумнее… и из самой старшины. Прясть да ткать, да и вышить — никакой аристократке не позор, этому и сенаторских дочерей учат и даже императорских. То-то Ангарат скривилась: пусть она и первая подруга своей «Майни» по играм, да теперь не единственная. Вот Бриана, дочь досточтимого Амвросия, лучшего врача, и Элейн, главы коллегии ткачих — на два года старше, но в таком же «платье для проказ», на котором нет ни одной вышивки, которую нельзя было бы спороть и перешить на новую одежду. Чуть не подпрыгивает от нетерпения. За спиной у неё две товарки, обе готовы ненавязчиво оттирать Ангарат. За несносный норов, за гордый язык, за деда и отца, что стали брать на себя многовато… Как себя вести, их явно научили.

— Привет! — говорит Бриана. — Я вам помогать буду, сёстры-пряхи.

Сказать «пряхи» на латыни — выйдет «почтенные гражданки», только старинно и напыщенно.

Сида не была бы собой если бы не обрушила фальшивую ласковость в пыль. Всего-то хихикнула и сказала:

— Скорее, литейщицы. То, что мы будем делать, называется литьём.

Грязная, тяжёлая, опасная, мужская работа.

Благородная разве для деда этой самой Ангарат, что льёт заготовки для монет.

Анна оглянулась на окружающие двор арочные галереи. Туда, да на второй ярус оттесняли ребят с мозолистыми руками да самых красноглазых ткачих. Там ухмыляются! Веселье засело меж сводов, что похожи не на классические греческие и римские ордеры, а на пролёты каменных мостов. Меньшие члены важных коллегий точно уже не жалеют, что пришли.

Анна новым взглядом окинула двор. Никаких колонн — практичные прямоугольные опоры из местного пилёного камня. О времени постройки и гадать не приходится — в самые тёмные годы, вскоре после разорения города Кунедой и его вотадинами. Имперскую сноровку работы с камнем Дивед сохранил — Анна помнит, как ей показали работу цепной пилы на каменоломне. Водяное колесо, много-много блоков и приводов! Штуковина казалась неуклюжим нагромождением колёс, верёвок, железяк, которое не может заработать даже по волшебству — но стоило мастеру перекинуть рычаг, как пила с голодным визгом набрасывалась на глыбу песчаника. От каменной пыли сразу становилось нечем дышать, но пиле дышать было не надо. Она делала своё дело, пока опытная рука мастера не останавливала чудовище. Пыль оседала, открывая очередной каменный блок.

Тогда Анна, пожалуй, и поняла, что в волшебницы её именно сослали. Заклинаний, способных сотворить этакое, она не знала. Вот и сама Немайн — древняя сида, а предпочитает старинным тайнам новейшие открытия.

Со стороны, впрочем, то, что она творит в коллежском дворике, выглядит наполовину детской игрой, наполовину готовкой совершенно жуткого зелья. Некоторые компоненты не совсем готовы, и она споро раздаёт указания работницам из коллегии ткачих. Весёлая и сосредоточенная на деле разом. Вот как у неё получается? Ангарат, та больше играет с подругой, не забывая соперниц локотком и плечиком отпихивать, да веселится… только потом будет знать процесс лучше взрослых, смотревших со стороны. Ей нравится командовать почти взрослыми работницами и особенно — приставленной к ручным жерновам белобрысой рабыней. Анна присмотрелась: фигура девчонки не изуродована тяжёлой работой, так что при жерновах она только на сегодня.

— Наказали, что ли? — спросила у стоящей рядом ткачихи. Той, что больше смотрела за тем, что сида делает, а не какой девочке что доверила.

— Неа, сама напросилась. У неё волосы стриженые, но рабыня она так, по названию. Невеста вон того парнишки. Ты у себя в холмах знатный скандал проглядела…

Анна удержала лицо. «В холмах» — прозвучало так, точно волшебница и сама жила в полом бруге, а не владела домом да участком земли в паге Росс, что славен не столько холмами, сколько прибрежными скалами вокруг длинного, извилистого залива.

Ткачиха, между тем, уточнила:

— Было это лет так семь назад. Гвентцы продавали пленников, а парень, тогда совсем мальчишка, насмотрел себе суженую. Не води он её все эти годы годы за руку, как привязанную, может, и не приняли бы. А так… Сюда бы пустили, только наверх, да в третий ряд. А она всё заладила, что хочет живую альву, а то и ванию, вблизи посмотреть!

— Это Немайн?

— Ну да, германцы, похоже, так сидов называют. Ей и говорят — тут бездельниц не надо, хошь вперёд — крути жернова.

Анна кивнула. Самая рабская работа. Даже странно, что девчонка, что в шаге от обычного полного рабства, согласилась.

Но вот, сидит на траве, старательно размалывает льняные волокна, всю себя вкладывает — чтобы получилось, как сказало отчего-то милое ей волшебное существо.

И ладно, пусть работает. Всё сильней и понятливей рабочего поросёнка.

Немайн между тем сочла, что льняные очёски размолоты довольно. В старом кратере вместо вина размешали с водой рыбий клей, вылили в плоское корыто — куда перед тем молотый лён и сложили. Немайн залезла рукой в грязную воду: показывала, на какой глубине не должно быть видно ладошку. Вокруг толпились взрослые серьёзные люди, иные с самоцветами в печатках.

Потом Немайн продемонстрировала, как опускать и извлекать сито.

— Лучше бы проволочное, — ворчала, — но и конский волос сойдёт.

Потом отбросили массу с сита на покрытую тканью ровную каменную плиту. Один из оружейников заметил, что не уверен, что хлеб с этой плиты можно будет есть — оказывается, когда в коллегии устраивали посиделки в дворике, на этой плите раскатывали лепёшки из смешанной ячменно-овсяной муки.

Немайн вдруг повернула голову назад — нечеловечески далеко за спину, точно сова.

— Это тесто у вас поднимается?

— Ну… не слишком.

— Добавьте немного соды и уксуса.

Отвернулась от недоумённых взглядов.

— Если эта смесь поднимает в воздух бронзовую трубу, — сказала Анна, — поднять тесто она может тоже.