Покормить богиню? Она откровенно воротила нос от священного белого хлеба высшего качества, зато с видимым удовольствием сточила ломоть смешанного, какой благородные люди используют разве для промакивания соусов. Хорошо, заменить вино отваром из сушёных яблок Анна догадалась сама, за что заработала вполне благодарный взгляд.

Зато с чем жрецы обычно не сталкиваются, так это с невозможностью заставить божество принять величественную позу и застыть в достойной неподвижности. Как и с тем, что выбирая меж двух колец-печаток она решительно предпочтёт более простое. Это решение Немайн, по крайней мере, объяснила.

— Так мы договорились с Клотеном.

Ну, что они с правителем цивитата Дивед по имени и запанибрата, уже никак не удивляло. Почему нет-то?

Перстень был большой, очевидно под мужскую руку, но на большом пальце сиды всё-таки держался. Анна, конечно, прочитала надпись на печати, после чего заподозрила, что скоро разучится удивляться. Кольцо указывало, что его носительница исполняет должность центуриона баллистариев младшей вексилляции Второго Августова легиона.

— Вот так, — сказала Немайн, заметив интерес жрицы и ученицы к печатке. — Придут просители к носительнице алого рубина, а тут всего лишь центурион. Хорошая шутка?

Анна прежде никогда не рассматривала Немайн как божество-трикстера. Хотя, если вдуматься… То, что она творит в старинных легендах — это точно не чёрный юмор?

Потом заглянула Эйлет с фонарём в руках. Поманила за собой. Немайн охотно последовала за ней вглубь полутёмного коридора.

— Кто так строит? — ворчала Анна, топая по ненужной, длинной, каменной, а значит, дорогой кишке внутри здания. — И никаких дверей вбок.

— Древние строили, — пожала плечами Гвен и только более зябко закуталась в шерстяную накидку. Сквозняки тут и впрямь гуляли те ещё. Сида помянула непонятную аэродинамическую трубу: то ли проклятие, то ли заклинание. Хотя… Анна вдруг встала на месте. Почему непонятную? Моряки и друиды всегда немного знают греческий, механики тем более — вот и ей перепало. Аэр — воздух, динамос — движение. Труба же, «авлос», не только флейта или кусок водопровода, но и дворцовое помещение. Поневоле задумаешься, сколько сида жила в Греции, если у неё такое само собой выскакивает!

Немайн остановилась тоже, огляделась. Ткнула пальцем в тени возле полога. Сказала удивлённо:

— Там был парный пост.

Эйлет метнулась к указанному месту, посветила. Точно, мозаика истёрта сапогами, и чинили её в неважном уголке задёшево, не смальтой, просто цветными камешками.

Сида дёрнула ухом, повернулась к темноте впереди.

— Там ещё один, и дверь в небольшую караульную, не проходную.

Прошагала мимо потускневших имперских орлов, упрямо вздымающих крыла на расписанных стенах. Погладила одну из птиц — от времени и пыли скорее серых, чем чёрных, ладонью.

— Двуглавый. Свой.

Старшая дочь начальника дорог историю знала неплохо. Напомнила:

— Феодосий был последним правителем обеих половин империи… в полном их составе. Когда потом варвары прислали императорские регалии Запада в Константинополь, от западной половины мало что оставалось. Даже Юстиниан с Феодорой отвоевали не всё. Нас, например, от варваров не освободили.

Богиня подняла бровь.

— А сами? Артур, хотя бы, пробовал.

— Так Артур Гвентский и был признанный Восточной империей dux bellorum per Britannia, — напомнила Эйлет. — Так что Юстиниан и есть «сами». Мы ведь всё-таки одна держава, просто единственному человеку слишком трудно править всей имперской громадой.

Анна подметила, что высокий титул «короля» для Немайн как бы не сюрприз. То есть устройство дворца она понимает, а не слишком давнюю историю… Ну да, жила далеко-далёко, механике училась, кольцо с рубином выслуживала. Сейчас вон шагает впереди, не темно ей, с такими-то глазищами. Показывает тем, кто в мансио с рождения живёт, как тут было встарь и что. При том, кажется, сама этому немало удивляется. Зато коридор, выходит, такой пустой и длинный не случайно. Это переход от публичной части комнат императора к кабинету и опочивальне.

— Сплю я, кстати, в бывшем кабинете, — хихикнула между тем Немайн, словно угадав мысли ученицы. — Вот только сейчас поняла. Интересно, смешной стол с перекладиной понизу, на которую так удобно ставить ноги и с ящиком для бумаг, в который можно залезть, только подняв тяжеленную столешницу из порфира, тех времён?

— Только сама столешница, — откликнулась Эйлет. — Когда город брали вотадины Кунеды, они спёрли всё, что показалось ценным. Ну и что вообще смогли утащить. Так что деревянная часть стола императора Феодосия украшает собой какой-то из королевских замков на севере, в Кередигионе или Гвенте, если не сгнила или её не порубили на дрова. Ну а то, что они не взяли порфировый камень, ни ванну, ни столешницу… Дикари. Зато у нас хоть что-то осталось.

Откинула вышитый полог, тот выбросил облачко пыли, заплясавшей в свете фонаря. Чихнула.

— Обычно мы этим залом не пользуемся, но сегодня я приняла решение сделать так. Людей, по всем приметам, соберётся толпа. Это потом мы наладим сбор прошений, предварительную запись, но сейчас всё выходит совсем по старине, как при Республике или при Юлиях: кто пришёл, тех рассортировали и приняли. А тут… Апчхи! Тут отдельный вход. Мы можем проводить любые приёмы и церемонии, и вообще не мешать ни почте, ни… моей семье.

Виновато глянула на сиду, но та лишь задумчиво кивнула, оглядываясь в полуосвещённом зале. Было вокруг, прежде всего, затхленько и очень пыльно.

Сида принялась было бодро мерить зал шагами — замерла, точно во что-то врезалась.

— Здесь мозаики чинили хорошо. Можно даже сказать, восстановили. Правда, новая смальта чуть-чуть выделяется по цвету. Потому что моложе?

— Нет, великолепная. Потому что франкская. Варить её мы тут и не умели никогда, привозили со стороны, а они наловчились делать смальту не хуже старинной, но заново, по-другому. Цвета тоже получаются чуточку другие.

Обстановка в зале, конечно, с давних времён поменялась — если мозаичные полы остались почти прежними, и разве что самый придирчивый взгляд мог различить в подновлённых картинах чуть выделяющиеся по цвету кусочки смальты, то драпировки и ковры, масляные светильники и канделябры пришлось после большого разграбления делать новые: даже образцов не сохранилось. Так что зал предки-победители обставили по собственному соображению, а тогда в моде была ранняя империя Августа. Время побед, а никак не эпоха пусть и пышного, но заката.

С бронзовым литьём и золочением в Диведе никогда не было проблем, а ковры и ткани самоуправляющаяся провинция в изобилии вывозит в римскую Африку и королевство франков, так что украшения торжественного зала все хоть и местной работы, но вполне достойные.

Краснодеревщики даже воспроизвели императорский трон, который, прикрытый пыльным пурпурным покрывалом, стоит без применения вторую сотню лет.

Стоял.

Немайн сдёрнула покрывало с монументального сидения и принялась с непроницаемым лицом разглядывать ножки в виде резных золочёных львов и христограмму, заключённую в лавровый венок, на спинке. Её рука похлопала по пурпурной подушке на сидении, погладила бахрому. Наконец, с видимым сожалением сида вернула покрывало на место. Вздохнула. Сообщила:

— Не подходит. Я маленькая, буду выглядеть в этом кресле ребёнком, забравшимся в отцовское кресло. Опять же, я всего лишь центурион баллистариев. Если я сюда влезу с ногами, это даже не узурпация, а так… оскорбление величия.

Эйлет хихикнула в кулак. Осеклась, опасливо покосилась на сиду.

— Да, — сказала та, — я обещала Защитнику с этим вот не шалить. Так что будь у меня даже пяток легионов…

Трон больше не трогали. Сёстры, наконец, позвали слуг: мыть, протирать пыль, припрятать покрывала и чехлы. Для сиды принесли раскладной табурет, который Гвен гордо назвала «папиным курульным креслом». Пока Немайн командовала слугами, пытаясь выбрать правильное место для сидения «великолепной и великодушной патронессы», то есть себя самой, Гвен выманила сестру и ученицу сиды за двери зала. Там сразу ухватила Эйлет за перевязь. Заговорила громким шёпотом, хотя явно хотела кричать.