Это Немайн просчитала.

— Нет, даже если бы у женщины и сиды были шансы.

Защитник хмыкнул.

— У моей прабабки шансов было меньше: всё трудней делать в первый раз. И всё равно она была первой Защитницей, только что именовалась матерью легиона и Моридуна, а для провинции — аж стефанофорой, раз уж место префекта оказалось запретным.

«Стефанофора» — «носящая диадему» по-гречески. Верно, «королева» — это же варварский титул!

— Всё равно ответ: «нет».

Довольно споро Немайн подтвердила: она не злоумышляет против нынешнего Защитника и его родни, города Моридуна и всего Диведа, по старому именующегося Деметией. И да, она собирается когда-нибудь замуж, но не будет отбирать Защитника у его невесты.

— И, раз зашёл разговор: ты-то что собираешься делать с Вивианой? Потому, что если не делать ничего, всё закончится плохо — и не обязательно только для неё.

Клотен Гулидиен пожал плечами.

— Это ты ей обещала подумать. Надумала что?

— А что тут надумывать? Жениться на двоих христианину нельзя, а любить можно скольких угодно. Если уж известны пары, что будучи мужем и женой, ради чистоты отказывались от плотских утех…

Надумывать действительно нужно было мало что: рыцарские идеалы родились где-то здесь, в позднем средневековье их откопали именно на пепелище позднеантичной Британии, смешав нравы римского всадничества, сарматские и кельтские традиции. Защитник сразу увидел проблему.

— Тогда, получается, у моей будущей жены тоже может завестись какой-то тип, который будет ей дарить подарки, вести с ней возвышенные беседы, скакать с ней рука об руку в походах…

— И даст тебе в нос, если сочтёт, что ты обращаешься с супругой неподобающе.

Вот от последнего Защитник отмахнулся. Видно, не поверил, что может получить по лицу. Воин он хоть куда, сам кому угодно нос свернёт, первым!

От глупости, что он со своей любушкой может вести себя неподобающе, Клотен отмахнулся. Нет, если сама на ушко нашепчет чего, да и соблазнит на озорство — будет по её хотению, но тогда и самое неподобающее станет вполне достойным, пока будет твориться за дверями спальни.

И всё-таки совет-то был по-своему хорош. Ещё не решение, тут ему придётся думать самому, как и всегда. Вариант Немайн не обеспечивал никому особого счастья, мог сулить неприятности в грядущем, но чем-то был неуловимо хорош. Может, тем, что не захлопывал под носом двери, а распахивал новые, или хоть намекал, что вылезти из запертой комнаты можно и через окно, а нет — поискать тайного хода в подвале, разобрать крышу, наконец…

Тогда ты упадёшь как снег на головы врагам, а историки запишут, какими же глупцами они были, что не учли возможность снять черепицу и засветить по ним сверху.

— Теперь я буду думать, — пообещал Защитник, в том числе и несчастливо влюблённых девиц, и мелких ушастых девочек-механиков, которые пытаются пусть не врать — не могут же! — так умалчивать.

Пришла пора проверить подозрения и задать, по правде, довольно странный вопрос. Вопрос, который выдавал в префекте и Защитнике человека, способного не только твёрдо идти по проложенной катящимся под откос миром колее, но и поверить в чудо.

Клотен Гулидиен был явно доволен, но как улыбаться пока не вспомнил, вместо этого задал довольно странный вопрос.

— Незадолго до того, как явиться в Моридун, ты тяжело болела?

Вот что ей стоило промолчать?

Всё-таки это было бы хоть чуточку более неопределённым, чем простое: «да», вырвавшееся слишком уж легко.

— Болезнь была смертельной? — продолжил допрос Клотен.

— Зачем тебе это знать?

— Затем, — сказал он, — что ты недооцениваешь человеческие глаза. Надпись на твоей печати знаю я и, боюсь, далеко не только я. Потому я должен понять, имею ли я дело с ловкой самозванкой, которая позволяет людям обманывать себя самим, но никогда не будет признана за ту, кем не является? Или я столкнулся с невероятной историей, поверить в которую могут, разве что, только тут — или в Ирландии. Кстати, если первое — я просто попрошу тебя прекратить смущать мой народ и подарю колечко попроще…

Немайн вздохнула.

Она, в общем-то, тоже всё поняла. Вот этой ночью, перечитывая служебник, вспоминая, как недавно, на площади, из её горла чуть не против воли вырвалась самая распространённая в империи фамилия.

И — самая высокая, причём не в первый раз. В конце концов, разве не самый первый из Константинов назвал себя внешним епископом Церкви? Есть, конечно, люди, которые не признают сана за римскими императорами. Есть другие, которые приравнивают статус императора в Церкви к одному из патриарших. Потом, в грядущем, будут и те, что поставят царя выше…

Или — царицу. Место монарха вполне может занимать и женщина. Рим пока не знал таких примеров, но античность — знала, и Второй Рим, как и Третий — будут.

— Шёпотом, — попросила Немайн. — Лицом к холмам. Отвечу так же.

Некороль Диведа уже стоял правильно, но вдруг бы повернулся…

Он просто произнёс правильный вопрос.

Она просто ответила правду, одним слогом.

Мир вокруг, и без того не серенький, заиграл красками чуда — став даже не волшебной сказкой или легендой былых времён, а живым продолжением евангельской истории и апостольских деяний.

Бог не забыл империю христиан. Нет, даже так: Бог не забыл последнюю провинцию западной империи.

— Не забирай войска из Валентии, — попросил Клотен, как будто всё уже было не просто решено, а сбылось. — Сколько раз легионы уходили с острова на континент — и ничего хорошего из этого не вышло ни там, ни тут.

Ушастая — нет, не «великолепная», другой у неё титул — помотала головой. Потом опёрлась на бруствер. Заговорила — чуть иным голосом, словно наполовину читала стихи, наполовину пела:

— Легат, я получил приказ — вести когорту в Рим…

Рассказ старого воина, прижившегося в Моридуне — верно, одного из тех, кто и составил костяк города и государства, кто послал лесом и торфяником императора — а после поражения, конечно, узурпатора — Константина, когда тот в очередной раз потребовал от и без того лишённой защиты провинции ещё мужчин и лошадей для войны на континенте…

— Он ведь был неправ, — сказала Немайн.

Сердце Клотена замерло. Неужели вот эта… мелочь, у которой ничего и нет, кроме печати, сейчас потребует от него оголить город и провинцию ради попытки завоевать себе трон?

— «Но Рим не родина, а так» — это он зря, — пояснила ушастая. — Он просто не понял — что теперь Римом стала эта земля. Кровь римского солдата, плуг римского пахаря, храм римского бога — значит, это Рим, и не дело бросать свою землю. Вот в этом он был прав.

Она кривовато ухмыльнулась.

— Там, за водой, меня никогда не признают. Дело даже не в ушах и глазах. Рост — мне иногда удобно и хорошо, а иногда кажется, что я на корточках хожу. Да мало ли что ещё…

Клотен смотрел на ту, что жила, можно сказать, полуторную жизнь? Тело ушло, а душу оставили на Земле, потому что нужна. Видно же — там, в Новом Риме, как ни стараются, дела хуже и хуже. Вот ей и разрешили родиться вновь, и память оставили. В этих краях история возможная. Гвион вновь родился Талиесином, Этайн жила дважды — почему подобное чудо невозможно вновь? Оно, напротив, просто необходимо. Надо же завершить триаду!

То же, что перед Клотеном стоит почти взрослая девчушка, а не хнычет в пелёнках младенец объяснимо ещё проще — время в сидовских холмах течёт не так, как в поднебесном мире.

— Тебя признают здесь, — сказал Клотен. Он точно вышагнул вперёд на вызов добровольцев. В конце концов, когда-то Дивед признавал верховенство Амвросия Аврелиана и Артура. — Но я хочу знать, которую из дочерей великого Ираклия я вижу перед собой.