В уголках глаз Клотена пряталась улыбка. Немайн решилась её достать. Раз уж одета в детское платье, так почему не потупиться нарочито в пол, не поковырять его носком сапога. Она ещё и пропищала самым тонким голоском, каким сумела:

— Мы делали огнетушитель… И даже сделали! Только он ещё и летать может. Вот и улетел. Недалеко.

Она смолчала про устроенную стартовую позицию, про то, что долго хранить устройство снаряжённым не получится…

Можно сказать, что она — всего-то на третий день — поняла, как сиды могут врать и лукавить. Она не сказала всего — и не сказала так, что никому вокруг не пришло в голову спросить. Даже сам правитель автономной провинции, в белом плаще без всякого кровавого подбоя, зато с чёрно-золотым квадратом-нашивкой, потому как в звании куда выше всадника-прокуратора, улыбнулся по-настоящему — широко, весело. Развернул плечи, словно сбросив навешенные властью лишние годы.

— Всё равно здорово получилось!

Это было — как солнце сквозь тучи проглянуло. Мгновение интереса к игрушке, мгновение соображения, как можно использовать летучую хрень, визжащую, словно свинья, которую режет коновал — то есть не насмерть и так, что силёнок для долгого крика у неё остаётся довольно.

Вот он растирает на ладони остаток выхлопа: честную мыльную пену на углекислом газе. Да, это хорошо тушит огонь — даже такой, который не берёт вода. Если бы вигилы не попробовали немножко такой пены на напёрстке зажигательной смеси, какую при осадах катапультами метают во вражеские города, а в морских битвах — в чужие корабли, они не стали бы возиться с наполовину заполненным уксусом бурдюком, внутри которого, следовало очень осторожно — и насухо! — пристроить мешок с содой.

Вигилы, радостные и совсем не считающие испытания неуспехом, наперегонки объясняют правителю, что штука для тушения пожара — это отдельно, тоже восхитительнейшая вещь, а это вот — просто подпрыгивает до крыши базилики, не шутка — и орёт настолько гнусно, что аж изумительно. А главное — она из бронзовой трубы, прочная, и её можно использовать ещё раз: потом, когда её аккуратно проверят и снова заправят уксусом, содой и мылом.

— А огнетушитель тоже свистеть будет? — уточнил Защитник.

— Неа, — повинилась Немайн. — Только шипеть тихонько. Чтобы волынка запела, ей нужно полететь…

Углекислый газ глушит звуки, потому свистульку пришлось приделывать к ракете снаружи. Надо же было как-то оценить изменение скорости полёта? У сиды главное чувство — слух, значит, свои устройства она должна была именно слышать. Что будет громко, Немайн поняла сразу, но тогда это не казалось поводом отменить испытания. А вот то, что звук получится настолько противным…

Должна была понять, предусмотреть, проверить — хотя бы и опытом в меньшем масштабе. Её вина. А потому…

— Если нужна ручная или стационарная кричалка, такую можно сделать. Можно такую, чтобы котёл на огонь ставить, можно такую, чтобы человек ручку крутил, можно и такую, чтобы дёрнуть за верёвку и она потом сама вопила некоторое время.

В конце концов, та, кто умеет проектировать сопла ракет, управится со свистками и с сиренами!

— Обсудим, — важно кивнул некороль. — А теперь, раз уж мы здесь — почему бы не начать разговор? Вот там, к примеру, подслушать нас будет нелегко.

Он простёр руку в сторону валов и стен города. Стража ходит редко, с башен смотрят, да не расслышат.

Немайн кивнула — и согласие, и всё-таки поклон тому кто здесь и сейчас — власть и сила, воплощённые, кстати, в красивом молодом мужчине. Память услужливо напомнила, что для неё Клотен Гулидиен, пожалуй, слишком молод — хотя какая-то часть откровенно скорбела, что создана вызывать лишь родительские чувства. Это было неважно, главным было то, что Немайн была жива, при роскошной рыжей гриве, пусть и собранной в хвост, и, пусть и под присмотром целого города, прогуливалась рука об руку с симпатичным молодым префектом. Пусть он чужой жених, да ещё любовный интерес хорошей подруги — она ведь просто дышит с ним одним воздухом, ходит по одним камням, разговаривает об общем интересе.

Совсем не повод для ревности, верно?

Готовились к разговору, готовились… Оба: уж о том, что ушастая великолепная ночь не спала, читала свои книги или лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, Защитнику доложили. И вот — они стоят, точно особо стыдливые новобрачные за порогом спальни, и никак не решаются начать хотя бы разговор.

Клотен забыл все заготовки, потому что, по правде, страшно жаден. Ему мало Кейндрих, на которой он скоро женится, мало Вивианы, с которой совершенно непонятно что делать, и которую становится неприлично держать простой охранницей. Ушастое чудо Защитник тоже не смеет отпускать. Чудо же именно она, а никак не летающая волынка.

Флавия Немайн явно не собиралась оказаться перед правителем Диведа вот так: в детском платье, из которого её девочка-подружка выросла, да ещё пойманной на несерьёзной шалости. Могла бы сбегать переодеться, только и сама понимает: впечатление произведено. В самом солидном наряде она останется для Защитника девочкой, влезшей во взрослое платье, и только.

Не вышло и прогуливаться по саду внутри резиденции — достаточно большом, чтобы никто не подслушал разговор, со стриженой травой и кустами, которые садовники подстригают так, чтобы укрыться за ними было совершенно невозможно. Досталась им городская стена — если брать вместе с валом, широкая, но до ближайших домов чуть больше полусотни шагов. Зато можно отвернуться от беспокойного города — к полям и холмам своей страны, и точно знать, что из-за широкой полосы укреплений со рвом и передовым валом никто не сумеет хотя бы читать беседу по губам.

Немайн не хотела отрывать взгляд от города, оборачивалась — не на дома целиком, не на мастерские или лавки — ловила взглядом дым от плавилен, ушами — шум в переплетении улиц, носом — запах жжёного угля, пирогов, пыли над раскалённой брусчаткой. Клотен улыбнулся, поняв, что она всё-таки женщина, которую нужно ловить на дом: на тепло очага, на крепость стен, на ждущую её там неизбежную потребность в заботе. На ребёнка, обязательно своего, мужа — настолько своего, насколько получится, на вещи, которые без неё теряют смысл и превращаются в куски неживой материи — посуду стряпухи, кудель пряхи, меч и доспех воительницы.

Осталось понять, что нужно деве-механику.

Не то, что она назовёт: что нужно на самом деле. Потому он будет её очень внимательно слушать, но говорить будет совсем о другом, не забывая о том, как она смотрит на его, Защитника, город.

С такими мыслями удалось задавить улыбку, нахмуриться. Клотен спросил:

— Ты, что зовёшь себя Флавией Немайн — кто ты?

Ответ он уже знал, даже не читая надписей на кровавом рубине «великолепной».

Он хотел знать, во-первых, как этот ответ получился, а во-вторых, что ему с этим знанием делать?

Немайн услышала вопрос, к которому готовилась тщательней, чем когда-то к экзаменам.

— Я это я. Даже та я, которой я была вчера, уже не совсем та я, которая есть теперь. Потому правдивый ответ только такой.

Она даже улыбнулась легонько, хотя её поташнивало от одного ощущения что, стоит открыть рот — как на язык лезут непрошеные слова. Те, которые она не хотела озвучить — или даже те, которые могли её удивить.

Защитник, на удивление, вошёл в положение.

— Не пожелаешь отвечать, просто молчи. Не обижусь.

— Молчание тоже рассказывает многое.

— Как ты вообще ухитряешься жить без вранья?

— Неуютно, — призналась Немайн. — Неудобно. Вот как солдат, у которого нет поножи — особенно бережёт ногу. Можно не уследить. Можно, оберегая ногу, получить в голову. Зато легче на марше, и да, ты знаешь, что ногу надо беречь — и, может быть, именно поэтому тебе не подрежет поджилки подкравшийся враг.

Защитник кивнул.

— Теперь неприятная часть, — сказал. — То, что я должен спросить. Извини, но… Ты желаешь, или не желаешь, но всё равно собираешься стать правительницей Диведа?