Потом устроилась сидеть на пятках точно между входом в храм и входом в алтарь. Колени сведены, на них лежат руки — ладошками вниз. Глаза открыты, но смысла в них никакого. Не склонена в поклоне — обращена лицом ввысь, к лику Спасителя. Снова — и правильно, и нет.

Дочитала псалом — и всё, замолчала. Душа трудится где-то внутри. На добро или зло — сразу и не скажешь.

Луций сам подобного духовного опыта не испытывал, но видал похожее — не раз и не два. А уж в женских-то монастырях… Бывало, и до экстаза перед ликом Господним доходило.

Вторая девица была, пожалуй, даже менее понятна: такого поведения в исполнении женщины с наполненными любовью глазами он ещё не видал, и надеялся, что не скоро доведётся снова. Воительница встала за спиной молящейся, меч только что не обнажила — однако правой кистью охватила рукоять, левой ножны. Луций видал такие хваты, и что бывает, если телохранитель в такой позиции чувствует угрозу хозяину… или если тот даст знак своему воину. Да, это была всего лишь девица, но меч как раз такое оружие, которое позволяет отчасти заменить силу искусством и ловкостью, а совершенно шалый взгляд делал рослую мечницу только опасней.

Она, верно, не будет оглядываться ни на святыню вокруг, ни на статус и сан людей… Сейчас для неё есть только ушастая, что целиком ушла в молитву, её клинок, и каменные плиты пола рядом — пустые, и пусть такими они остаются. Хотя бы пока. Потому что, случись ей почуять угрозу или знак от носительницы печати, которая, верно, и находится под защитой — последует мгновенный, мигнуть не успеешь, удар снизу вверх, наискосок. Неодоспешенному человеку сносит руку, плечо и голову разом. В Риме до сих помнят такие внезапные смерти при разговорах с императором Валентинианом Третьим, да и экзархи, которых назначают в Равенну восточные императоры со времён Юстиниана, тоже через одного резкие… от слова резать. Вот местный защитник обязательно сначала хоть немного, да подумает. Увы, всадница-телохранительница сейчас не при его особе.

Чего ждать от Флавии Немайн, примас пока не знает, да и не всё на свете совершается по воле человеческой, скорей уж наоборот. Вот подойдёшь ты просто поговорить, а она решит своим ужасным треугольным ухом муху отогнать. Если именно таков условленный сигнал, то тебе даже не доведётся услышать, как вылетит лезвие из ножен — Вивиана не носит казённые из тонкого железа, в каких мечи хранят в арсенале, и её спата не лязгает, вырываясь на волю, разве тихо шелестит, касаясь лишь дерева и кожи.

Вот потому подойдёт к всаднице брат-бретонец — не потому, что Луция Нератия обуяло малодушие, а единственно потому, что он один пристойно владеет местным языком, и сумеет на нём выразить нужную степень почтения, не роняя достоинства римской миссии. Всё, что нужно Луцию — возможность спокойно поговорить, без дев с мечами почти наголо, без народных толп, да и без вспыльчивого брата Марка с бретонским доброхотом — тоже. Можно — в храме, почти в любое время, но лучше, если она согласится разделить трапезу — вечерком, в «Голове Грифона», за отдельным столом, за которым издали присмотрят свидетели — обычно они нужны, чтобы сразу было ясно, кто кого ударил первым и была ли кровь, но на встрече мужчины и женщины ещё и свидетельствуют, что никакого разврата не было.

После таких «снов» Немайн было уж и не до псалмов: с остатками грёз она попрощалась простым «Отче наш». Бойко вскочила на ноги.

— Ника, значит, — пробормотала.

О толпах, орущих именно это слово, она помнила. Это, кажется, даже было в школьной программе, и она даже могла запомнить те уроки: византийцы с их греческим огнём и химиками-императрицами были ей интереснее даже китайцев. Заодно с детства запомнила, что византийцев-то никаких и не было, а были восточные римляне. Она даже представляла себя на месте императрицы Феодоры — уж она бы изобрела «греческий огонь» на полтора столетия раньше, чем это случилось в истории, и он послужил бы не сохранению жалкого обрубка некогда великой страны, а восстановлению Рима во всей его славе… Позже поняла — первоочередной заботой у неё стали бы совершенно непрофильные противочумные мероприятия.

Рядом стояла Вивиана, вся предвкушающая и какая-то отчаянная. И всё равно — аккуратная и исполнительная. Сначала пересказала разговор с одним из священников миссии, явно старалась передать слово в слово. Приглашение на переговоры, подчёркнуто миролюбивое — впрочем, Жрица знала из истории времена, когда совместная трапеза не то, что не стоила ничего — как раз и была основной угрозой… Да, исполненные печали образованные римляне времён падения империи это одно, и бойкие отравители времён кондотьеров и ландскнехтов — другое, но вторые, как ни крути, наследовали первым. Верней всего, от приора Луция не стоит ждать яда в кушаньях… а вот в словах — сколько угодно.

Вивиана стояла рядом — и, оставаясь на полторы головы выше, ухитрялась выглядеть маленькой девочкой, выспрашивающей о долгожданном подарке.

— Ну?

И уши у неё горят, да.

Немайн пожала плечами.

— Помолилась. Думать пока не начинала. И прямо сейчас не получится.

— Почему?

— Это ты мне должна объяснять, почему: у тебя глаза широко глядят, но бегущего к нам Ловарха, который Аврелий, бондарь и муж Морвел, вижу почему-то я. И то, что он держит в руках, здорово напоминает недостающие детали пожарных насосов… Только, почему-то, не латунные.

— Вот. Прослужат, конечно, не как медные, но сделаны из хорошего, твёрдого дерева и пропитаны как надо. Ещё мы обшили их кожей.

Немайн понимала, что видит перед собой те самые уплотнительные кольца, только что не медные. Пощупала пропитанное маслом дерево, кожу. Да, не бронза, но когда-то шведы лёгкие пушки кожей обтягивали. Главное, чтобы вода летела достаточно высоко — тогда и латунные кольца по восковой модели отольют.

А сейчас… Помпа — всё ещё разобранная — стоит на форуме, вокруг собираются зеваки — не многовато ли их для небольшого, в общем, городка?

Начали монтаж — снова, как на параде, с чтением инструкции наизусть. Только строчку:

— «… установить разъёмные кольца…» — опцион сифонариев разбавил нужной отсебятиной: — .. уплотнительные, деревянные, обшитые кожей.

Лязг деталей. Проверка хода маховиков и рукоятей. Из повозки-бочки в насосную вёдрами переливают воду: шланги изобретать всё-таки придётся, но не сегодня. Сегодня босоногая девчонка чуть младше Ангарат — кстати, где её чёрные косы? — шепчет что-то на ухо старику-вигилу, и тот, просияв, сам становится к рычагам.

Досточтимый Риок резко опускает руку — навстречу ей из медного ствола взлетает снаряд из серебристой влаги, совсем непохожий на прежние неуклюжие плевки. Вигилы налегают на рукояти — и вода идёт очередью, взлетая и опадая, забрызгивая всех и вся, но крышу портика, ограждающего форум, перелетает с запасом.

Даже знойный послеполуденный воздух становится словно добрей, ласкает дыхание.

Кое-кому уши ласкают возмущённые вопли и крики озлобленья: на форум выбегает насквозь мокрый человек в добротной одежде.

— Вы что творите, изверги?

Старик у маховиков блаженно улыбается, спрыгивает с насосной повозки под её недовольный скрип.

— Проклятие с моего рода снимаем, — говорит спокойно. — Дед мой, видишь ли, богом поклялся, что главу коллегии мясников водой через крышу водицей достанет, да Робин Добрый Малый попортил машины.

— Но я-то не мясник! Я вообще стекольщик! И отец мой стекольщик!

— А прадед твой возглавлял мясников… Соперничал с вигилами на парадах и вообще, говорят, заслуживал, чтобы его разок макнули.

На маховиках между тем пристроился сам трибун, навёл ствол на базилику.

— Жми!

Насосо снова плюнули в небо, но заветной высоты не взяли, выплески рано сгорбилась, а там и пролилась крупным дождём на витражи апсиды.