Только сердце успокоилось — новости из столицы. Туда, оказывается, явились фэйри!

Первой мыслью было недостойное подозрение, что италийские попы настолько охмурили умного и несуеверного Давида ап Ллиувеллина, что он рехнулся и видит нечистого под собственной кроватью. Второй, реалистичной — что какая-то сволочь спёрла бланк с заполненной актуарией шапкой — у неё всегда есть запас на случай если дитё приболеет или ещё какая напасть помешает ей быть на службе. Потом сволочь научилась подделывать почерк Давида — он не слишком и страшный, у половины коллегии целителей хуже — и теперь шутки шутит! Третьей мыслью Клотен возблагодарил Спасителя и Пресвятую деву, что неведомый трикстер портит ему настроение дурацкими письмами, а не отзывает дорожные патрули с какого-нибудь направления, чтобы разбойники ограбили купцов и почтовиков.

Даже Робин Добрый Малый вспомнился, и слухи, что этот весельчак — наполовину сид. Тогда префект окончательно решил, что пойманного пакостника стоит всего-то навсего слегка выпороть, проказа детская, по ней и кара. Тут и пришло второе письмо.

В нём шутками уже не пахло. Ушастое нечто шастало по Моридуну, как по собственному тулмену, устраивало диспуты с римскими клириками, заказывало оружие и инспектировало мастерские, как будто свои собственные, а не государственные.

Клотен понял: надо ехать. Не на ночь глядя, чтобы своротить в торопливой скачке голову то ли из-за холмовой волшбы, то ли от собственной глупости, а утром. Не торопясь, с эскортом из всех конных, кто пожелает присоединиться.

Захотели все. Трибун, оставленный в лагере за старшего, вслух проклинал судьбу. Остальные шутили и балагурили. Клотен же главный, вот пусть у него голова и болит, а господам всадникам да будет весело и интересно!

Только собрался лечь спать — третий курьер летит во весь опор. Защитник Диведа вздохнул, задавил рвущееся с уст богохульство и распечатал депешу.

Прочёл, хмыкнул, и отправился почивать. Заснул быстро, отдохнул хорошо. Поднимаясь в седло, подмигнул свитским.

— Господа всадники! Наша гостья, оказывается, воспитана на константинопольский манер, хотя и склонна пренебрегать свежими модами. Так что — приказываю вести себя прилично, не забывать про омовение рук перед едой, сморкаться не в рукав, а в специально для этого выдаваемый платок…

К конскому ржанию присоединилось человеческое.

— Чего смеётесь, кентавры? Давид со всей городской верхушкой страдают от того, что на фоне холмовой девы их жёны и дочери смотрятся крестьянками. Жадные, наглые, болтливые и неутончённые. А мы тут вообще грубая солдатня, сапоги…

Тут главное: «мы». Ни в коем случае нельзя показать, что вождь изнежен или склонен к лишним мудрствованиям. Власти это пока угрожать не будет, но породит в душах всадников лишнее сомнение, и служить они будут немного хуже. А ведь у Клотена и так есть один недостаток, одна зазубрина на их безусловной верности: он молод, моложе всех старших командиров.

Полёт вдоль дороги прекрасен. По обочине — чтобы поберечь копыта скакунов. Впереди скачут дозорные, и их рожок кричит, чтобы проезжие освобождали путь, а сами высокие путники — не волновались о безопасности. Защитник торопится в лелеемый им город, потому что там случилось нечто, требующее понимания. Лёгкий ветер размахивает ветвями деревьев. Дорога — место встреч, и то, что дозор перехватил ещё одного курьера — правильно не только потому, что Давид ап Ллиувеллин знает своё дело.

Четвёртое послание Клотен читал в седле.

— Всё как должно, — сказал в ответ на вопрошающие взгляды своих людей.

Всё внезапно и непостижимо — до тех пор, пока он не явится в город. Такие события тоже должны происходить — иначе мир будет не больше, чем механической игрушкой. Иначе городам и странам будут не нужны правители, разве что в качестве раззолоченных украшений, вроде крестов, которые устраивают на коньках сводчатых крыш жители его Моридуна.

Завтрак оказался слишком лёгким, и не потому, что ничего не предложили — потому, что выбрать было нечего. Вокруг стола раз-другой обошёл общий котёл, который на сей раз сняли не с огня, а с ледника. Внутри, залитые густейшей белой массой, были, кажется, отварные овощи. Свёклу и огурцы Немайн, во всяком случае, узнала. Наверняка салатик был вполне съедобен, а то и очень вкусен, но есть из посуды, куда все гости по-очереди суют свои ложки? Вчера, на пиру, кроме одуряюще вкусно пахнущих супов, которые она тоже пропустила, много чего подавали кусками, которые можно было просто взять с общего блюда, не обмениваясь микрофлорой с десятком ртов. С утра обжираться не полагалось, а потому сиде достался лишь небольшой кусок хлеба, залитого расплавом из сыра, смешанного с луковой поджаркой, да чаша с холодной и очень вкусной водой.

Что ж, воду она и похвалила, чем неожиданно угодила сотрапезникам. Оказывается, вода из дождевой цистерны, пропущенная через известняковый фильтр, здесь ценится куда выше водопроводной, и в «Голове Грифона» она своя.

Разговор с Давидом остался позади. Сиде разрешили хорошенько познакомиться с городом и делами, которые в нём есть, прежде чем принимать окончательное решение, кто она здесь. Гостья ли, явившаяся сделать свои холмовые дела и исчезнуть, как иноземный купец исчезает за холмом моря вместе со своим кораблём? Добрая ли соседка, вроде фермеров с холмов и живущих на виллах помещиков, которые наведываются за городским товаром и новостями, но сами — даже не отрезанные ломти, куски отдельные? Или, всё-таки, гражданка, у которой есть место в ежедневных трудах и радостях, место внутри стен и место на стенах?

Немайн дали время продумать своё будущее — немного, но достаточно. Теперь следовало решить, к кому заглянуть сначала?

Зарабатывать в городе деньги можно только вместе со своей коллегией.

Вот тратить — сколько угодно, многие окрестные помещики и ветераны, проживающие выходную выплату, так и поступают. Ещё можно вести домашнее хозяйство, прясть, ткать и вышивать — для себя. Вязать носки. А ещё — ковырять в носу!

Коллегий в городе оказалось много, но вступить в любую не получилось бы: не пускало золотое кольцо. «Низким» коллегиям можно было покровительствовать, помогать малым людям в их бедах, участвовать в их праздниках, опираться на их силу. Нельзя заниматься недостойным ремеслом, и не только марать собственные руки, но и извлекать прибыль.

Безусловно благородным считалось жить с земли. Коллегии поставщиков продовольствия, конезаводчиков, ското— и зерноторговцев были вполне благородными, но, во-первых, не совсем городскими, а во-вторых, внезапно, не самыми высокопоставленными. Коллегия навикуляриев — то есть, заморской торговли, числилась выше всех всадников. Владельцы и капитаны пузатых кораблей, какие здесь почитались огромными… Немайн видала их мачты, не достающие до зубцов городских укреплений. Деревянные скорлупки с железными людьми, водители которых стоят выше прочих всадников.

Их магистр был в городе — возраст превратил бывалого морехода в берегового адмирала. Он, хотя не застал вчерашний пир, заявился в «Голову» с самого утра, посмотреть на диковину. Начальник дорог не стал ему отказывать, пригласил в кабинет — где тот и напоролся… Нет, не острые уши, как ждала Немайн, не на колечко, как ждал Давид. На плащ.

Всё ещё острый глаз бывалого торговца увидел вещь, которую, безусловно, сделать в человеческих силах — только непонятно, кто, где, как ухитрился — и в какую цену. Зато понятно, зачем нужна одежда, которая меняет цвет в зависимости от направления ворсинок на плотной шерстяной ткани. Стоит провести рукой вниз — плащ становится зелёным, вверх — серым. Если хочется, можно сделать его полосатым, пятнистым…

— Он у меня один, — призналась сида, — и я не знаю, где взять ещё.

— О великолепная! Если узнаешь, — сказал навикулярий, — знай, что я смогу пристроить такие по цене изделий императорских шёлковых мануфактур.