Амвросий опустился в двойное кресло.

— Попадалось, — сообщил. — Причём как раз о такой, крещёной и не той самой. Держал в руках, гладил страницы, ощущал под пальцами прописанные тушью строки, вдыхал запах старого кодекса… Пожившие книги иногда восхитительно пахнут! Я даже и прочёл немного, после чего решил, что святоши-гаэлы слишком много заломили за то, чтобы переписать мне житие святой Бригиты.

— Она?

— Тоже говорила, что не та самая. Пиво варила хорошее. Вот её рецепт я выписал!

— А…

— А больше ничего полезного мне, как врачу, я в том кодексе не отыскал. Лечила Бригита, когда не молитвой — своей силой. А ещё отдыхом, добрым словом и добрым пивом. Хорошее пиво — тоже лекарство! И — тоже волшебство.

Посерьёзнел. Добавил.

— Что Кейр и Тулла друг на друга поглядывают, и давно, вы знаете. Что на пиру они пристроились бочок к бочку — не заметили? Ну вот вам и разжигание страсти. Добавьте немного хмеля — как раз, чтобы перестать помнить о том, что может быть потом, и думать только о том, чего хочется прямо сейчас… Вот и всё.

Ушёл к жене. Давид остался со своей. Ещё и дочери набежали, почти все. Вторая, Эйлет, осталась при старшей — и утешить, и так, на всякий случай. Остальные окружили отца семейства со всех сторон и щебетали, щебетали, щебетали.

Давид едва слышал, что ему говорят, а понимать не желал. Ему нужно было подумать.

На деле Кейр — неплохой парень. Даже неглупый — дураку общее поместье в управление не доверили бы, и дело он совсем не завалил, вилла приносила не меньше двух тысяч номисм дохода в год. Семья небедная, хотя её доля в той вилле — как бы не двадцатая часть, и деньги уходили отцу семейства, а не Кейру. Правда, содержание он получал хорошее, и надежный поставщик фуража и снеди на почтовые станции никогда не был бы лишним…

Беда была в том, что к дорожной службе Кейр не относился никаким боком. Семья тоже — славные люди, но служили исключительно в пехоте. Калиги. Бешеные строевики. Отец — первый гастат пятой когорты Второго Августова. Дед — инструктор-кампидоктор в отставке, дядя — центенарий одной из городских сотен, старший брат — декан постоянного состава. Звание всадника по отношению к ним звучало насмешкой, но золотые кольца мужчины этого рода выслуживали. У Кейра и железного пока нет, он только и нюхал, что обычные сборы. Ополченец. С другой стороны, какие его годы?

Уродись у Давида хоть один сын, никакой беды в таком зяте он бы не видел.

А так, вокруг его пяти дочерей кружили лучшие люди дорожной службы или их наследники. Не просто ухаживали — делали карьеру. Каждый и на службе из кожи вон лез, показывал, какой хороший «досточтимый начальник дорог» может из него получиться! Рассчитывали, что Давид оставит место зятю, а Клотен Гулидиен не возразит, потому как и его должность стала в Диведе наследственной настолько, что деревенщина в холмах зовёт светлейшего сенатора, префекта Второго Августова легиона, защитника Западного берега и пожизненного префекта города Моридун Клотена Флавия Гулидиена попросту королём, будто он варвар какой-то.

Вот им Кейр-жених встанет поперёк горла. Можно, конечно, изобразить огорчение выбором дочери, исключить её из числа наследниц… Получится, что легионер-пехотинец рылом не вышел для важных должностей, и желает ли их он сам — дело третье. Пощёчину получит род войск. Ухудшится взаимодействие, чему Защитник совсем не будет счастлив. Тут как бы место и вовсе из семьи не ушло!

Голова и так гудела, а с утра ждал важный разговор с ушастой. Давиду стало уже не до хитростей, так что он в лоб спросит: зачем пришла? Послушает ответ, отправит ещё одного гонца к королю — скорее всего, он застанет Клотена уже в дороге. А потом вызовет Кейра, и вежливо, со всем достоинством откажет ему от дома. Чтобы в легионе не слишком ворчали — временно. Повод отличный: вздумал, горячая голова, на гостей с кулаками бросаться. Вот, пусть остынет.

Остальное — потом.

Настоящее утро оказалось чуть белёсым, словно мир растерял половину красок. Ванну сида всё-таки не спросила. Для того, чтобы ополоснуть лицо, хватило и бронзового тазика с тёплой водой. Нашлось и мыло, просто местные им по утрам не пользовались. Утреннее омовение — это не чистоты ради, это чтобы проснуться.

На этот раз Немайн рискнула обойтись без кольчуги, зато набросила на плечи плащ, чтобы число одёжек не уменьшилось. Теперь она знала — здесь их внимательно считают. Ещё новшеством стал перстень, перекочевавший с шеи на указательный палец левой руки. Cида видела, что местные норовят носить кольца-печати на среднем — от них, верно, и произошла игровая манера, но Сущность решила иначе — средний палец оказался толстоват. Почему так? Очередная раздражающая загадка.

Зато стало понятно, почему она обязательно нужна. Это у неё, у сиды, все смотрели на уши, а у людей поглядывают на руки. Печать, если есть, сразу показывает место в обществе. Золото — всадники. Золото и самоцвет с резьбой — те, кто выслужил личный, ненаследственный титул, примерно как будущее рыцарство. Железо — воины, что пока не удостоились золота. У правителя, который не король, а сенатор, печатка серебряная — именно потому, что он не всадник! Зато камень в перстне — крупный сапфир с камеей, изображающей профиль императора Константина. Не нынешнего Константинуса, а «того самого»: Первого, Великого, равноапостольного. С другой стороны, самая простая медная или даже оловянная печатка означает, что у человека, хотя бы, есть имущество, которое можно защитить восковым оттиском — если не дом, то хотя бы моряцкий сундучок. Или вот, мешок.

Прежде чем надеть перстень, Немайн его рассмотрела наново и внимательно. Металл — золото. Всадническое? Несмотря на массивность — работа тонкая, красный камень похож на настоящий, но может оказаться и искусной подделкой. Так получилось, что камни больше интересовали Жрицу не в украшениях, а в оптически системах, но, помня твёрдость и теплопроводность рубина, совсем нетрудно оценить их на глаз. Царапнуть камень ребром латунной монетки — если в кольце крашеный кварц, тем хуже для него. Согреть в руках — камень холодит пальцы, как не умеют стекляшки.

Испытание показало: рубин, или очень хорошо им притворяющаяся шпинель. В поздней античности эти камни не различали.

Камея была хороша: вырезана Богородица Одигитрия, вокруг зеркальные отражения букв: «DnAvHeppav». Вспомнилось кольцо старика-центуриона — или центенария? — на котором воинская часть и звание были указаны куда более понятно. Впрочем, теперь Немайн знала, что на печати может быть и личная монограмма, и просто узнаваемый рисунок. Так что кольцо, которое, кажется, означает принадлежность к титулованным, показывать было можно, а вот шлёпать оттиски там и тут — не стоило. Вот спросят: а что значит абракадабра вокруг картинки? А Немайн, во-первых, ещё не придумала, а во-вторых — не умеет врать…

С плащом пришлось немного повозиться, но — справилась. То ли игровой навык помог, то ли полузабытый опыт живых реконструкций, но всего со второй попытки он лёг на её плечи красиво и правильно. При этом левая рука оказалась целиком скрыта за складками. Как раз та, что с кольцом. Вот, оказывается, как выглядит инкогнито этих времён! Волосы под покрывало, левую руку в плащ — и шасть по городу! Стало жаль, что уши не признают капюшон: можно было бы хоть иногда изображать обычного человека…

Едва сида вышла из комнаты, как ей поклонилась девчонка в рабочем платье. На среднем пальце левой — простенькая медная печатка: буква «А». Значит, не рабыня и, скорее всего, грамотная.

— Досточтимый Давид просит благородную сиду оказать ему честь разговором наедине.

Девчонка выпрямилась и оказалась на полголовы выше. Привычно, но почему-то раздражало, словно это Немайн должна смотреть сверху вниз! Сида дёрнула ухом и кивнула.

Спокойно дойти не удалось.

— Госпожа Немайн! Постой!

Амвросий Аврелий, досточтимый муж, глава коллегии врачей гиппократовой школы, несолидно бежал, чуть придерживая полы торжественного одеяния. На пиру запомнился тем, что витиевато извинился за то, что не поверил слухам и явился к славному Давиду разоблачать шарлатанку, а не свидетельствовать о достоверности существования сидов.