Возможно, она же сорвала возможность отвоевания Египта византийцами. Константинополь уже не так велик, как сотню лет назад, и ему вполне хватало зерна с Сицилии и льна с западных островов. Потому высаживавшиеся десанты, даже победив, не только оказывались в окружении бывших монофизитов, предпочитающих ислам «халкидонизму», но и приносили казне убытки…

Мысли об экономике не помешали Немайн заметить: двигается девица очень странно. Обе руки нащупывают стену к которой она и так прижимается всем телом. Босые ноги перед каждым шагом проверяют на прочность доски пола. Глаза… Глаза распахнуты настежь, с огромными, без каймы, зрачками, наполнены страхом и ещё чем-то. Тем, что и толкает вперёд. Стоящую в пяти шагах Немайн девица явно не видит. При том, что вечером точно была зрячей. Стало жутко. Неужели вместо нормального средневековья она, несмотря на обещания Сущности, оказалась в фэнтэзийном мире, очевидно недобром? Состряпанном, скажем, вокруг милейшего культа Великих Древних — и далеко на юге, в Антарктиде, вместо пары обычных вулканов стоят Хребты Безумия, более высокие, чем Гималаи, и над ними колышутся нечестивые призраки нечеловеческих городов…

При мысли о нечеловеческих городах Немайн дёрнула ухом.

Впрочем, непосредственной угрозы для жизни пока не было, к потенциальной же, например, в виде возможности неконтролируемого выброса плазмы из реактора, Жрица привыкла ещё дома. Мысли это только подстёгивало, поскольку в нештатных ситуациях только быстрое и холодное соображение спасало жизни. Потому Немайн стала медленно, шаг в шаг, отступать — и старательно рационализировать ситуацию. Распялить глаза девицы вполне мог какой-нибудь травный отвар. В конце концов, кто сказал, что языческие верования к седьмому веку полностью позабыты? Знания о друидах у Жрицы ограничивались типовым ролёвочным набором, да ещё смутным воспоминанием о том, что римляне, одобряя гладиаторские бои и отправляя христиан ко львам, сочли друидические культы кровавой мерзостью. Что могло означать только одно: регулярные приношения человеческих жертв, не являющиеся ни казнями, ни жестоким спортом. Жертв невинных и беззащитных. Например, женщин и детей.

С пришествием христианства устраивать резню открыто язычники, конечно, не могли. Потому запомнились хипповатым видом и уважением к природе, но оставление Диведа монахами могло развязать руки затаившимся. Чтобы рискнуть возобновить кровавые практики, им нужен повод. Вспомнилось давешнее замечание возницы: «Для вас людей резали». Круглые глаза парня, когда тот услышал имя Немайн. И потом, у камина: «Та самая…»

Старшая дочь Давида продолжала ползти вперёд. Странная походка, нарушение зрения, расширенные зрачки, неровное дыхание. Симптомы отравления, что возможно без всяких друидов. Да даже без злого умысла!

Немайн видела, что жертва ничего не соображает. Первой помощи может сопротивляться, поскольку, за неимением под рукой других рвотных, ею будет щекотание глотки. Может и зубами цапнуть. Да и выше она на целую голову… Звать на помощь сида не стала: пока докричишься, пока объяснишь, что происходит, яд будет впитываться. Сида перекрестилась и бросилась в спасательную атаку. Внезапность принесла успех, узенькая пятерня заскочила в глотку отравленной чуть не по локоть — и выскочила обратно раньше, чем рефлекс сработал до конца.

— Пожар!

Жрица применила самый надёжный способ привлечь внимание хозяина. Прибежит быстро, и с водой, слуги и постояльцы поднимутся, а пригодится любая помощь. Ну вот, рядом гремят двери. Туллу выворачивает на пол. Суета, столкновения тел, междометия. Не затоптали бы… И не подумали худого.

— Хозяйскую дочку отравили! — закричала сида.

— Что нужно? — невысокий, лысоватый человек с хода вник в дело. На совете городского нобилитета штаны протирал, выходит, не просто так.

— Молоко, яйца сырые… Да позовите врача, лекаря, знахаря какого-нибудь! Я ж не знаю толком, как лечить…

Вменяемого уже сдвигает в сторону могучая рука. Сейчас Кейр не выглядит ни неуклюжим, ни добродушным. Бешеная гора. Зашибёт — не заметит.

— Что с ней? Что с Туллой?

Отравленная между тем освободила желудок.

— Кейр! Ты меня спасёшь? Она…

— Она!!! Демоница ушастая! Убью!

Этот убьёт, одним ударом. Немайн метнула было вперёд правую руку… хорошо, успела остановить движение и придержать в рукаве пращу с вложенной пулей. Движение Кейра ухитряется встретить другой удар, не такой подлый, безоружный, но достаточно сильный, чтобы парень согнулся пополам. Досточтимый Лорн, настоящий военный трибун — в жёлтом свете масляных ламп, в отблесках факелов его обнажённый торс кажется мускульным панцирем, редкая седина в чёрных волосах — нитями золота. Ещё миг, и он держит молодого воина в захвате.

— Где горит?

Давид с женой ухитряются даже на пожаре сохранять степенность! Странные они: днём, на пожар — с факелом. Стало ярко. Немайн прикрыла глаза рукой, заморгала, пытаясь прогнать заслонившие взор зелёные пятна.

Наконец, досточтимый начальник дорог разглядел немую сцену.

— Вижу, — сказал. — В глупой голове моей дочери. Аж пылает. Семнадцать лет. Самый жар. Я, значит, ей достойную партию ищу, человека с именем и чином, а ей невтерпёж! Бросается на шею дурню, у которого нет даже железного кольца!

Жрица уже поняла, что натворила что-то не то. повторять инструкцию сида не перестала. В таких случаях лучше поступить неправильно, чем никак.

— Молоко, яйца сырые, лекарь…

Жена Давида — Глэдис, кажется, — быстро кивнула и бросилась вниз. Видимо, за искомым.

— Холмовая дева говорит, что Туллу опоили, — встрял «член клуба», напяливая на лысину слетевший в суматохе колпак. — Ну и не всем же фурку таскать.

Жрица вспомнила. Железное кольцо носили легионеры, и то, кажется, после пяти лет службы. То есть Давид считает, что его дочь спуталась со штафиркой, который и в армии не отслужил. А ещё у римлян бывало, что без военной службы было вообще не сделать приличной карьеры. Бывало, впрочем, и наоборот, когда сенаторам запрещали служить в принципе, но Моридун-то ветеранский город.

Белобрысая, меж тем, рвалась к любимому.

— Не опоили. А просто по сердцу мне Кейр!

— Точно опоили! — радостно возразил начальник дорог. — Иначе с чего она так по этому бугаю сохнет? Мордашка у него не больно и смазливая, у большинства моих курьеров фигура получше и талия уже, да и поплечистей сыщем. А главное, мне зять умный нужен, раз уж старшая дочь родилась глупой. Вокруг же есть вполне приличные люди, с чином, с соображением, обходительные — не то, что этот.

Давид повернулся к Кейру. Ткнул в его сторону начальственным пальцем.

— Теперь ты, Кейр ап Вэйлин! Если б не старая дружба с твоим отцом, тебя бы уже пороли, распластав на сырой земле, по заднице, как мальчишку! К дому я тебя теперь близко не подпущу, это ясно.

— А это точно он приворот подсыпал? — спросил лысый.

— А кто ж?

— А кому хочется расстроить выгодную партию твоей дочери? Таких что, нет?

— Есть, — задумался Давид, — а Кейра что, и не наказывать никак?

— А если его тоже опоили? Видишь, как лютует!

— А ну-ка, благородная сида, взгляни на эту бесстыжую рожу! Не притворствует?

Жрица поняла: есть шанс, что агрессивную гору окончательно зафиксируют. Возможно, надолго. Торопливо выдала:

— Зрачки расширены, дыхание прерывистое, нездоровый цвет лица, испарина… За врачом послали?

Слово «отравлен» она и не пыталась выговорить. Знала — внутренний цензор не пропустит. Впрочем, перечисления симптомов хватило.

— А ну-ка засуньте ему два пальца! — скомандовал лысоватый. Кейр дёргался и даже кусался, но с содержанием желудка ему пришлось расстаться.

— Тёплое молоко, сырые яйца, — вновь перечислила Немайн, причём Жрица с удивлением отметила в её — своём! — голосе явное злорадство, — лекаря… А я теперь могу только молиться.

Немайн юркнула в свою комнату, и только собралась захлопнуть дверь и скрипнуть засовом — увидела, как рядом с косяком присаживается её защитник.