— У некрещёных, — сказал Лорн, — может, и свои. А у нашей Немайн — обычные, христианские. И вообще, имя у неё гаэльское, фамилия римская. Считай, как все тут. Потому просто извинись, как человек…

То, что почтовую станцию-мансио устраивают вне городских стен — старая имперская традиция, как и красные стены. В иных провинциях их штукатурят и красят, но «Голова Грифона» облицована розовым песчаником. Здесь навеки застыли, сомкнувшись в каре, трактир, гостиница, конюшня, казарма дорожной стражи — и, разумеется, дом досточтимого начальника всех старых имперских дорог, проходящих через город. Их четыре, и все со звонкими именами. Первая, Западная Агриколова, тянется к обрывам и пляжам западного берега и святыне святого Давида, это дорога паломников и прибрежных патрулей, торговцев вразнос, фермерских повозок, везущих в город овёс и ячмень — не столько продавать, сколько менять на пшеницу и всякий ремесленный товар. Ну и солёную рыбу от западного побережья тоже везут. Другая, Агриколова же, но Военная, ведёт на север, этот путь утыкан сторожевыми башнями и остовами армейских лагерей. Отсюда не раз приходила военная гроза. По этой дороге грохочут башмаками центурии Второго Августова легиона, пролетают курьеры, лязгают окованными колёсами двуколки и запряжённые волами стандартные четырёхколёсные повозки армейских обозов. Третья, Домицианова Золотая — петляет сквозь холмы, ведёт к шахтам, в которых добывают железо и свинец со следами серебра, а ещё находят опалы и сердолики. Севернее она заворачивает е западу и сливается с Агриколовой военной. Четвёртая, Фронтинова Прибрежная, бежит на восток вдоль моря, это путь курьерских подстав, торговых караванов и подвижных частей, дорога к союзникам в Город Легиона, путь взаимной поддержки.

Именно с этой, восточной, стороны и пристроилась главная станция всех дорог Диведа, со временем обросшая деревянными домиками предместья. Сейчас в ней было особенно уютно: дневной зной угас, зато хорошо прогревшийся камень щедро делился с людьми накопленным теплом. Запахи конюшни мешались с ароматами грубоватой трактирной кухни: в заведении, как и обычно, гулял малый люд — на сей раз под новости о заглянувшей в Моридун холмовой деве. Христиане со времён, когда за это отправляли ко львам, потомки воинов, поднявших на щите Константина Великого, что и крестил Рим, вспоминали куда более древние сказания.

Сегодня народа тут собралось немало — где и искать свежих слухов, как не на почтовой станции? А то, что вокруг полно частных заведений, где плеснут доброго — а где и не очень — эля, только пуще развязывало языки.

В трактире при гостинице, том, что для почтенных людей, заслуженные ветераны обсуждали, как повлияет явление сиды на противостояние с Кередигионом, войну с саксами, торговлю, приплод скотины и урожай. Здесь аккуратно прихлёбывали из кружек, взвешивали каждое слово, а зачастую многозначительно молчали.

Наконец, в трапезной начальника дорог, Давида ап Ллиувеллина, вокруг пылающего очага из рук в руки шла чаша с разбавленным, как положено, самосским вином. Здесь только что дослушали важного свидетеля — парня, что и привёз сиду в город. Повезло: молодой воин оказался ни безголовым юнцом, только начавшим отпускать бородку, ни полуварваром, не умеющим связать слова в рассказ, ни фантазёром, превращающим быль в сказку. Кейр ап Вэйлин говорил чётко, точно, кратко — пусть и выбирал самые красивые слова, но кто его осудит? Самые важные люди города, несомненно, в состоянии оценить стиль, и больше них — старшая дочь хозяина, прекрасная Тулла, которая и обносила гостей вином и почётными кусками.

Слуг-то ради важного разговора разогнали!

Теперь Кейр сидел у огня в настоящем двойном кресле — немалая честь! — и старался, чтобы история из его уст летела гладко, как породистый голубь. Так получилось, что у всякого горожанина уже была своя история о сиде Немайн, только вот их повести повторялись, а его рассказ оказался единственным. Потому, подойдя к завершению, он всё-таки позволил себе чуть украсить концовку, словно сказитель, а не солдат. Даже когда тёплая тишина внимания вдруг обратилась сквозняком, рассудительно, как положено бывалому человеку, договорил:

— Зовут же её Немайн. Она говорит, не та самая. Однако не говорит, которая эта та самая, так что, может и так статься, что та самая не та самая, а вот эта самая как раз и та!

В голосе его звучало неподдельное торжество — ещё бы, такой заворот придумать!

Почтенные люди его восторг не разделили.

Их лица, обращённые к южной двери пиршественной залы, по мере продолжения этой тирады вытягивались все сильнее. С некоторыми чуть колотунчик не случился. Кейр же выдержал приличествующую солидному человеку паузу, и лишь затем обернулся, чтоб увидеть на пороге главную новость дня. Рука об руку с ещё одним досточтимым мужем, Лорном ап Данхэмом, трибуном государственных оружейных мастерских.

— Приветствую вас, всадники, — сказала на латыни сида и дёрнула ухом.

— Это, — Кейр встал, наливаясь краской, как рак в кипятке, — то…

— А ещё там, за дверью, подслушивали. — сообщил Лорн. — К ночи про «та самая, которая не та самая, а самая та», город выучит наизусть. Ну как можно было не выставить караул?

— Это чтобы разболтали сами караульщики?

— Это чтобы разболтали не прямо сейчас, а когда сменятся.

Немайн между тем скользнула на место парня. Пожаловалась:

— День длинный выдался, ноги не держат.

Вытянула сапоги к огню. В глазах рыжей девчонки промелькнуло такое довольство сухим теплом камина в тёплый, но сыроватый июньский денёк, что седые и лысые признали — понимает и право имеет. У сидов по наружному возрасту истинный не определишь. Для усталого путника огонь — наслаждение и зрелище разом. Кейру оставалось отойти в сторонку, в компанию нарисованных на стенах фигур. Роспись была старой, времён постройки станции, за века немного закоптилась. Лица квиритов осунулись и похудели, словно они всё лето с инструкторской палкой в руке гоняли центурии новобранцев по самому солнышку, и только потом нацепили мирные тоги. Их супруги и дочери смотрелись не бездельными матронами былых времён, а боевыми подругами, которые, конечно, пытались убрать с лиц загар, только вышло не очень. Теперь они вместе с Кейром смотрели очередную историю.

Вот Давид ап Ллиувеллин из озабоченного делами чиновника обращается в радушного хозяина. Эта роль ему подходит лучше: толстяку и так несложно изобразить добродушие, а начальник дорог ещё и сущий живчик. Старый служака даже растолстеть ухитрился полезно — так, чтобы меч врага, прорезав кожу, не задел важных органов. Явно, вне пиров, ест обычную легионерскую кашу с бобами и мясом. Вот он хлопает в ладоши — в зал вбегают люди, и этим людям будет не до сплетен — велено нести всё лучшее: вопросы разрешены, лучшие люди городского совета приветствуют дорогую гостью!

Вот досточтимая Элейн верх Иднерф осторожно придерживает живот с нераздельным с ней ребёнком, но встаёт навстречу гостье, быстро и осторожно клюёт сиду губами в щёку. Когда холмовая девчонка успела стать родственницей главе коллегии прядильщиц, ткачих и торговок льняными тканями? Или — патронессой коллегии?

Вот Кедивор ап Дахак — всего-то «достославный» воин в летах, всего-то отошедший от дел командир тяжёлой, кованой сотни, который, что ни год, отправляет в Империю до десятка судов-коневозов, заводит речь о том, что сестра-воительница зря ходит пешком. Хороший холмовой пони — лучшая компания в любом путешествии!

Достославные и досточтимые весело ожидали ужина — сегодня он достался тяжко. Не просто заслужен в трудах на благо людей и славу Бога, сегодня нужно было заесть немало переживаний. Сиде тоже: лицо-то она держала, а уши то подёргивались, то покручивались… Потому — да будет пир! Заодно можно было посмотреть на сиду за столом: интересно всем и всё. Как себя поведёт, какие куски выберет, какие разговоры поддержит?

Кейр остался на ногах — не беда, ноги молодые, а чтобы не держать блюдо на весу, есть специальные переносные подставки. Константинопольская мода! Главный плюс — можно было устроиться с кем захочешь, а не как посадят, потому подставку часто выбирали и вполне именитые люди. Строгие родители оказались слишком заняты сидой, так что Кейр разделил поднос с любимой. Тулла, правда, не столько ела, сколько разглядывала сиду. Потом прошептала на ухо: