— Я… приношу в жертву… — голос стал низким, многослойным, будто доносящимся из глубины веков. — Боль. Память. Будущее… Во имя Забвения!

Круг вспыхнул — но не фиолетовым светом его привычной магии. Вспыхнул густым, багрово-чёрным сиянием, светом самой ночи, светом небытия. Он не освещал, а поглощал всё вокруг. Пол под ним провалился в абсолютную черноту, и из этой бездны, под леденящий душу шёпот миллионов потерянных голосов, начал подниматься Водоворот. То была уже не магия, а стихия — древняя, первобытная тьма, пожирающая саму реальность. Она не имела направления, она простобыла, поглощая всё на своём пути. Парящие мостки, едва коснувшись чёрного вихря, бесшумно исчезали, не оставляя и пыли. Свитки обращались в ничто. Камни пола растворялись, словно сахар в воде.

Валуа, на долю секунды оторвавшись от Кайла, увидел это. И впервые на его лице появился настоящий, непритворный ужас. Он отпрянул, взметнув скипетр, чтобы создать перед собой самый мощный, ослепительно-белый щит, какой только был способен соткать.

— Безумец! Ты уничтожишь нас всех!

— Только тебя, Лорд Теней!

Водоворот Забвения, достигнув барьера, не остановился. Он обрушился на преграду всей своей немыслимой массой. Две силы — чистое, сконцентрированное отрицание и воля к существованию — сошлись в поединке.

Звука не последовало. Лишь свет — ослепительная, белая вспышка, выжигающая сетчатку. А после — абсолютная, оглушительная тишина.

И тогда обрушилась ударная волна. Её нельзя было назвать просто ударом — казалось, сама реальность вздохнула и вытолкнула из себя всё лишнее. Моё тело подняло в воздух, словно сухой лист. Не было боли, лишь невероятное давление, вдавливающее сознание в ничто. Затем — удар о что-то твёрдое, и мир пропал, растворившись в белом шуме и чёрных точках, пляшущих перед глазами. Исчезли слух, ориентация, ощущение собственного тела. Осталось лишь существование в коконе оглушающего гула и слепящего света.

Неизвестно, сколько это длилось — секунды или века. Постепенно гул начал стихать, превращаясь в высокий, надрывный звон в ушах. Белая пелена перед глазами медленно рассеивалась, уступая место расплывчатым пятнам. Лежала на чём-то твёрдом и холодном, всё тело ныло, будто его переехал каток. С трудом оторвав голову от пола, попыталась понять, где нахожусь. Склеп… или то, что от него осталось. Медленно оседающая пыль открывала картину тотального разрушения: целые секции исчезли, оставив после себя зияющие пустоты, каменные мостки были разорваны и свешивались в никуда, повсюду валялись обломки стеллажей и пепел от сгоревших свитков.

«Кайл… Дамиэн…»

Острая, холодная мысль пронзила затуманенный разум. С трудом поднялась на дрожащие руки, отчаянно вглядываясь в полумрак, пытаясь разглядеть их силуэты в оседающей пыли.

В эпицентре взрыва, где мгновение назад бушевала сила, способная разорвать саму реальность, теперь зияла глубокая воронка. Края оплавленного камня дымились, наполняя воздух едкой гарью. И на самом краю этой бездны, словно высеченный из пепла и скорби, застыл Кайл. Он стоял на коленях, его могучая спина согнута под невидимой тяжестью, голова бессильно опущена. Чёрный костюм был испещрён пылью и тёмными, зловещими пятнами.

Поползла к нему, не чувствуя под собой ног, с сердцем, колотившимся где-то в горле и наполненным леденящим предчувствием. Острые камни впивались в ладони, дыхание сбивалось, спирая грудь.

— Кайл? — имя сорвалось с губ хриплым, неестественно громким шёпотом, нарушив гробовую тишину.

Ответа не последовало.

— О нет… — выдохнула я, и этот шёпот, полный бездонного отчаяния и отказа верить, прозвучал финальным, пронзительным аккордом в симфонии разрушения и жертвы.

— Кайл! — позвала я снова, и голос сорвался на крик, полный такого отчаяния, что эхо в разрушенном Склепе умолкло, прислушиваясь.

Это имя уже не было просто словом — колючий клубок застрял в горле, раня изнутри при каждом вздохе. Он лежал неподвижно. Слишком неподвижно, и от этого в груди похолодело, сжимаясь ледяными тисками.

«Нет. Только не это. Умоляю, только не это»

Внутренний монолог, полный отчаяния, отстукивал в висках в такт неровному, учащённому сердцебиению. Мысли отказывались складываться во что-то связное, уступая место древнему, животному ужасу перед грядущей потерей. Каждый сантиметр пути давался с мучительным усилием. Едкая пыль щекотала в носу, вызывая приступ кашля, — приходилось давиться ею, но ползти дальше, не в силах оторвать взгляд от его спины. От той самой могучей спины, что всегда казалась неприступной стеной, надёжным щитом от любых бед. Она и сейчас была напряжена, мускулы застыли в каменном рельефе даже в этом падении. И это вселило в душу крошечную, ядовитую надежду: напряжение означало борьбу, а борьба — жизнь.

— Кайл? — его имя вновь сорвалось с губ хриплым, разбитым шёпотом, едва слышным над навязчивым гулом в ушах.

Ответа не последовало. Но тело слабо дрогнуло, и он, словно потеряв равновесие, тяжело повалился на спину. Голова беспомощно откинулась, а потом медленно, с невероятным трудом, будто преодолевая невыносимую тяжесть, повернулась в мою сторону.

И вот взгляд наконец выхватил из мрака его лицо. Обычно смуглая кожа отливала мертвенной серизной, сплошь покрытая слоем пыли и мелкой каменной крошки. По скулам размазалась сажа, смешавшись с потом и чем-то тёмным, успевшим подсохнуть у виска. Но самое страшное скрывалось в глазах. Его серые, всегда такие холодные и живые глаза, способные метать молнии или — так редко — хранить отсветы невысказанного тепла, теперь были пусты. Совершенно, абсолютно пусты. В них не осталось ни боли, ни гнева, ни усталости — лишь бездонная, всепоглощающая пустота выгоревшей звезды, в глубине которой отражалось лишь моё собственное, искажённое ужасом лицо.

— Кайл, — снова позвала, и голос дрогнул, наполняясь предательской влагой.

Взгляд, скользнув по его чертам, невольно ушёл дальше — и замер. Сознание отказывалось складывать разрозненные детали в целостную картину, цепляясь за отдельные штрихи: дорогую ткань мантии, расшитую серебряными нитями, знакомую осанку, аристократичные черты лица в обрамлении седеющих прядей.

Лорд Валуа. Прямо за спиной собственного сына, в неестественной, но удивительно спокойной позе, лежал этот человек. Его одежды были в пыли, мантия помята, однако на них не наблюдалось ни следов копоти, ни — сердце замерло в ужасной догадке — ни малейшего намёка на кровь или разрывы. Грудь поднималась ровно и глубоко, словно в безмятежном сне. Он был просто оглушён. Не тронут. Целёхонек.

И тогда, с леденящей душой ясностью, сознание сложило все элементы в ужасающую мозаику. Поза Кайла, изначально прикрывавшая отца. Напряжённые мышцы, застывшие в финальном порыве самопожертвования. И наконец — источник. Источник того тёмного, липкого, что заливало камни вокруг, чей медный привкус отдавался в пересохшем горле. Взгляд медленно, с невыразимой тяжестью, вернулся к лежащему Кайлу. И на этот раз увидел всё.

Его матово-чёрный костюм ниже пояса представлял собой не просто испачканную ткань — он был превращён в кровавые лохмотья. На правом боку зияла дыра размером с голову, обрамлённая рваными, обугленными краями, а под ними скрывалось нечто чудовищное. Настоящая мясорубка из тёмно-багровой плоти, осколков кости, поблёскивающих в потустороннем свете, и рваных, пульсирующих тканей. Из этого ужасного кратера, словно из переполненной чаши, медленно, но неумолимо сочилась алая, почти чёрная в призрачном освещении жизнь. Она не текла ручьём, а густо и тяжко растекалась по каменным плитам, заполняя собой мельчайшие трещины. Вторая рана, чуть повыше колена, казалась меньше, но выглядела не менее пугающе — глубокий разрыв обнажал белесое, блестящее сухожилие и обрывки раздробленных мышц.

Его не просто ранили — тело буквально разорвало изнутри. Он стал живым щитом, последним барьером, принявшим на себя всю сокрушительную мощь Водоворота Забвения, — ту самую силу, что была предназначена для уничтожения отца. И этот щит не выдержал, треснув по всем швам.