Но второму заряду было суждено достичь цели.

Он пролетел в сантиметрах от Кайла, словно ведомый самой Судьбой. Дамиэн, всецело поглощённый поддержанием иллюзий и теней, не успел даже дрогнуть. Болт, несущий смерть, вонзился в правое плечо.

Звук оказался негромким, влажным, приглушённым тканью костюма, но прозвучал громче любого взрыва. Принц ахнул — коротко, удивлённо, как ребёнок, неожиданно уколовшийся. Его глаза, до этого полные магического напряжения, широко раскрылись от шока и нахлынувшей волны чистой, нефильтрованной агонии. Свет в них померк, сменившись стеклянной пустотой боли.

Колени подкосились. Он не упал, а медленно, нелепо осел на одно колено, левая рука инстинктивно впилась в рану. Из-под сжимающих тёмную ткань пальцев тут же выступила алая, почти чёрная в призрачном свете Склепа, кровь.

Вместе с его падением рухнул и весь хрупкий иллюзорный мир, им созданный. Тени и иллюзии, будто отрубленная часть собственного существа, растворились, превратившись в обычные, безобидные пятна на полу. Стеллажи, сдавившие двух Ловцов, с глухим стоном вернулись на свои места, освободив оглушённых, но живых стражников. Воздух перестал дрожать от навязанных кошмаров. Магия Дамиэна, державшая врагов в страхе и замешательстве, испарилась, оставив после себя звенящую, ужасающую тишину, нарушаемую лишь тяжёлым дыханием Кайла и сдавленными стонами принца.

— Нет… — прошепталось само собой, сорвавшись с губ. Бросилась к нему, забыв обо всём на свете. «Только не он. Только не сейчас».Рухнула на колени рядом, дрожащие руки тщетно пытались оценить повреждение. Болт вошёл глубоко, торча из плеча под неестественным углом, а кровь сочилась сквозь пальцы, горячая и липкая. — Держись, — бормотала в пустоту, не зная, что ещё сказать. — Держись, всё будет хорошо.

Подняла взгляд и встретилась с глазами Кайла. И в них увидела конец света. Тот холодный, расчётливый огонь, что горел в них всё это время, погас, уступив место чему-то первобытному, дикому, неконтролируемому. То была не ярость солдата — ярость зверя, увидевшего, что ранили его детёныша. Лицо, обычно непроницаемое, исказила гримаса такой чистой, бездонной ненависти, что стало физически страшно.

Медленно, почти неестественно плавно, он повернул голову в сторону двух последних Ловцов Душ — тех, что не побежали, а застыли в закоулках Склепа с арбалетами в руках. По их позе было ясно: они осознавали, что только что развязали нечто ужасное. Кайл не кричал, не рычал. Он просто двинулся на них.

То не был бросок, а неотвратимое, плавное движение силы природы. Первый Ловец попытался выстрелить в упор, но Кайл даже не уклонился. Он поймал руку с арбалетом и с тем же зловещим хрустом сломал её в локте, вгоняя костяные осколки в ткань униформы. Прежде чем прорвался крик, второй кулак обрушился на шлем. Металл вмялся с глухим, жестяным звуком, и тело отлетело назад, затихшее.

Второй, видя участь товарища, отбросил арбалет и потянулся к короткому мечу. Это оказалось последней ошибкой. Кайл был уже рядом. Без лишних движений, он схватил стражника за голову и с чудовищной силой ударил о ближайший каменный выступ парящего мостка. Раздался отвратительный, влажный хруст. Тело затрепетало и обвисло в железной хватке.

Он отпустил безжизненную ношу, и она сползла на пол. Стоял, тяжело дыша, могучие плечи вздымались в такт дыханию. По рукам стекала кровь — чужая и, возможно, его собственная. Затем он повернулся, и его взгляд, всё ещё полный той же звериной ярости, упал на последнего оставшегося противника. На отца.

Лорд Валуа стоял один посреди зала, заваленного телами его людей. Скипетр всё ещё сжимался в руке, но выражение лица изменилось. Исчезло бешенство, испарилось презрение. Осталось лишь холодное, расчётливое понимание. Он видел, на что способен его сын. Видел, что теперь они остались один на один.

Тишина в Склепе забвенных песен стала абсолютной. Даже шепот свитков затих, будто затаив дыхание перед финалом трагедии, что тянется веками. Отец и сын. Палач и мститель. А между ними — я, с окровавленными руками, прижимающая к себе их раненого брата и племянника. Пришло время платить по счетам.

Валуа по-прежнему стоял недвижимо, его скипетр теперь был направлен не на нас, а на сына. Исчезла всякая видимость отцовства, семейных уз, даже простой человечности. Перед нами застыл чистый, концентрированный порок, облачённый в мантию власти. И он оставался спокоен — слишком спокоен, подобно хищнику, знающему, что добыча уже в ловушке.

Кайл стоял к нему лицом. Широкая, непробиваемая спина была обращена к нам, но я видела, как напряжены его плечи, как мелко дрожат сжатые кулаки. То была не дрожь страха, а сдерживаемая ярость того самого зверя, что только что растерзал его людей. Но против отца, против источника всей этой боли, он замирал. Даже теперь, после всего случившегося, в нём жил тот мальчишка, что жаждал одобрения, был предан семье и системе, которую олицетворял Валуа. Этот внутренний разрыв был виден невооружённым глазом.

— Ну что, сынок? — голос прозвучал мягко, почти ласково, и от этого становилось ещё страшнее. — Показал, на что способен? Перебил горстку солдат. Гордишься? А теперь встанешь на колени и попросишь прощения за своё предательство? Или… — он медленно поднял скипетр, и на его наконечнике вспыхнул тот самый багровый, похожий на лаву свет, — ты решил продолжить этот жалкий бунт?

Кайл не ответил. Лишь глубже вжался в боевую стойку. Но его молчание оказалось красноречивее любых слов — он не мог нанести удар первым. Не мог. И это промедление должно было дорого ему стоить.

Валуа атаковал. То был не одиночный выстрел, а целый каскад багровых молний, извивающихся в воздухе, словно стая голодных змей. Они неслись к Кайлу с разных сторон, вынуждая того реагировать молниеносно. Щит вспыхнул перед ним, но оказался рассчитан на один мощный удар, а не на шквал. Молнии обрушились на защиту, и она затрещала, покрываясь паутиной трещин. Кайл, стиснув зубы, отступил на шаг, его сапоги с грохотом скользнули по каменному полу. Он держался, но это была пассивная оборона — несокрушимая скала против океана, методично размывающего её основание.

— Он изматывает его! — вырвался шёпот, вцепившись в плечо Дамиэна. Кровь всё ещё сочилась сквозь пальцы, а его лицо залила мертвенная бледность, взгляд затуманился от боли. — Кайл не может атаковать! Он… не способен поднять на отца руку!

Дамиэн медленно повернул голову. Его глаза, до этого потухшие от шока, внезапно вспыхнули с новой силой. Но то был не магический огонь — горькая, отчаянная, последняя решимость.

— Тогда… это должен сделать я, — прозвучало хрипло, голос срывался от перенапряжения.

— Нет! Ты истекаешь кровью! Ты не сможешь!

— Хватит сюсюкаться! — он резко, с неожиданной силой оттолкнул. Движение выдавало грубое, полное отчаяния нетерпение. — Нужно что-то делать! Или мы все умрём здесь, на радость моему дяде и всему злу, что он олицетворяет!

Принц застонал, вцепившись в раненое плечо. А затем, с криком, в котором смешались боль, ярость и странное освобождение, рванул себя за торчащий болт.

Зрелище оказалось ужасающим. Металл вышел одним резким движением с противным, сочным звуком, и из раны хлынула алая струя, столь яркая и живая в мертвенном свете Склепа. Дамиэн ахнул, тело затрепетало, но он устоял на ногах. Взгляд упал на окровавленную ладонь, на тёмную, горячую жидкость, залившую пальцы. Опустился на колени, игнорируя все попытки остановить. Окровавленные пальцы легли на холодный камень пола — и он начал рисовать. Не изящные, выверенные руны, а широкие, размашистые, яростные штрихи. Выводил круг, но то был не символ защиты или призыва, а знак разрыва, жертвы, полного уничтожения.

— Дамиэн, нет! Остановись! — крик тонул в грохоте магической битвы и нарастающем гуле, что исходил уже от самого принца.

Воздух вокруг заколебался — не так, как раньше, при теневой магии. Теперь он словно закипал. Если прежние тени были послушными псами, то рождающееся сейчас являлось диким, древним зверем, пробуждающимся из тысячелетней спячки.