Дыхание…

Сама замерла, затаив собственное, отчаянно пытаясь уловить его. Но в ушах стоял оглушительный, навязчивый звон, сливающийся с бешеным стуком сердца. Оно колотилось где-то в горле, отдаваясь болью в висках и заглушая всё вокруг. Тишина, воцарившаяся после его последнего, оборвавшегося слова, оказалась страшнее любого взрыва. Она была живой, она была существом, заползшим внутрь и медленно пожиравшим всё изнутри.

— Кайл? — снова прошептала, и этот шёпот прозвучал до неприличия громко в гробовой тишине.

Ответа не последовало. Ни единого движения ресниц. Ни малейшего колебания воздуха у его побледневших губ.

«Нет, — отчаянно застучало в сознании. — Он просто замер. Собрал волю. Он же солдат. Умеет терпеть. Экономит силы, как раненый зверь, затаившийся в логове»

— Вот видишь, — забормотала, гладя холодную щёку окровавленной рукой и оставляя на серой коже новые алые полосы. — Ты сильный. Ты можешь. Всегда мог. Просто полежишь немного, отдохнёшь… а потом… потом мы…

Взгляд сам потянулся к рукам, всё ещё прижимавшим окровавленные тряпки к его ранам. И тут сознание зафиксировало ужасающую деталь — они перестали сочиться. Та самая чудовищная рана на боку, что ещё минуту назад пульсировала и источала жизнь, теперь представляла собой просто дыру, заполненную мокрой тёмной тканью. Ни малейшего движения. Ни капли свежей крови.

Острая, ледяная паника кольнула под рёбра. Нет, это же хорошо! Значит, давление подействовало! Кровотечение остановилось!

Сорвала руку с раны и прижала пальцы к его шее — туда, где под холодной липкой кожей должен был стучать пульс. Пальцы дрожали так неистово, что невозможно было ощутить ничего, кроме собственной судорожной дрожи. Меняла положение, вдавливала сильнее, водила по скользкой коже… Ничего. Лишь мертвенная прохлада и липкость.

— Это ты дрожишь, дура, — прозвучал сорванный, хриплый шёпот. — Успокойся. Ты просто ничего не чувствуешь.

Наклонилась ниже, стараясь не давить на грудь, и приложила ухо к тому месту, где когда-то билось его сердце. К той самой груди, что служила и щитом, что дышала так ровно и мощно, когда он шёл через этот книжный лабиринт. Вслушивалась, продираясь сквозь звон в ушах, сквозь собственное тяжёлое дыхание.

Тишина.

Не просто отсутствие звука. Абсолютная, бездонная тишина небытия, какая бывает лишь в самых глубоких могилах и в безвоздушной пустоте космоса.

— Слишком слабый… — отстраняясь, прошептала уже без тени уверенности, лишь с крошечной, тающей надеждой. — Я просто не слышу. Он там, глубоко. Борется.

Снова уставилась в его лицо, отчаянно выискивая хоть малейший знак, намёк на жизнь. Но минута сменялась другой. Время растянулось, стало вязким и тягучим, словно смола. И тогда начало доноситься — холод. Не просто прохлада каменного пола, а идущий изнутри, глубинный холод. Холод, что исходил от него, пробивался сквозь ткань костюма, через колени, в самое нутро. Этот холод уже невозможно было списать на камень. Он был иным. Окончательным.

Медленно, будто во сне, отстранилась и опустилась на пятки, больше не прикасаясь к нему. Смотрела. По-настоящему смотрела — уже не как медик на пациента, а как живой на мёртвого.

Его широко открытые глаза. В них не осталось ни боли, ни гнева, ни усталости. Лишь пустота. Бездонная, зеркальная, безвозвратная пустота. Они смотрели в вечность, не отражая ровно ничего. Просто стеклянные шарики, вставленные в восковую маску.

И тогда ледяная игла правды, так долго отталкиваемая, наконец вонзилась прямо в сердце. Пронзила всю броню отрицания, все надежды, всю цепляющуюся за соломинку веру.

Его грудь не поднималась.

Он не дышал.

Он не двигался.

Он… ушёл.

Сначала это было просто знанием. Сухим, безэмоциональным фактом, словно аксиома из учебника: «Человек по имени Кайл мёртв».

Потом факт начал пускать корни. Прорастать в самое нутро, в душу, в разум. Он разбухал, заполняя собой всё пространство внутри, пока не стало нечем дышать.

Сдавленный, хриплый звук вырвался из горла, похожий на стон умирающего зверя. Затем другой. И вот тело содрогнулось в немом, беззвучном крике, прежде чем из груди вырвался долгий, душераздирающий, по-настоящему животный стон. Это не были рыдания — настоящее извержение боли, не находившей выхода в слезах, а разрывавшей на части изнутри.

Истерики не последовало. Не было конвульсий. Всё оказалось гораздо страшнее. Медленно, будто в замедлённой съёмке, наклонилась и опустила голову ему на грудь. На ту самую грудь, что больше не дышала. Лбом уперлась в холодную, грубую ткань костюма, пропитанную его же кровью. Плечи затряслись в бесконтрольной, мелкой дрожи. И лишь тогда снова хлынули слёзы. Тихие, бесшумные, но бесконечные. Они текли ручьями, горячие и солёные, смешиваясь с его холодной кровью на лице и впитываясь в одежду. Плакала не о нём — о себе. О той пустоте, что он оставил после себя.

Обняла его, вцепившись пальцами в разорванную ткань на спине, как ребёнок, хватающийся за последнюю защиту в тёмном, пугающем лесу. Мир сузился до этого пятна крови, до холодеющего тела, до запаха смерти и звука собственного разбивающегося сердца. Не стало больше Склепа, не было Лунной Империи, исчезли заговоры. Остались лишь эта всепоглощающая тишина да я, прижавшаяся к самому большому страху и самой невосполнимой потере.

Не знала, сколько времени прошло. Часы? Минуты? Время утратило всякий смысл, расплывшись, словно клякса на промокашке. Свеча отчаянной надежды, горевшая так ярко и так недолго, окончательно погасла, оставив после себя лишь горький пепел на губах и всепоглощающую, безмолвную тьму внутри. И в этой тьме, на окровавленных камнях Склепа Забвенных Песен, оставалось лишь одно ощущение — будто я одна на целом свете, с мёртвым солдатом на руках и с отпечатком нашего первого и последнего поцелуя, выжженным на губах словно вечное проклятие.

— Вот они, они здесь!

Голос донёсся сквозь толстый слой ваты, сквозь воду, сквозь тяжёлый сон. Чужой, не имеющий никакого отношения. Зрение, затуманенное слезами, медленно сфокусировалось на группе людей, входящих в зал. Впереди бежал тот самый молодой Ловец Душ, что сбежал ранее. Лицо было бледным, но решительным. За ним семенили, едва поспевая, трое стариков в пыльных, потёртых мантиях, с лицами, испещрёнными морщинами — отпечатками прожитой жизни. Позади же тяжёлой, громоздкой поступью следовали двое громил в сияющей на потустороннем свете броне стражников.

— Расступитесь, здесь Императорские особы, нужно спасти им жизни, — проговорил один из стариков, и голос прозвучал удивительно спокойно и властно.

Увидела, как он достаёт из-под широкой мантии небольшой, но увесистый саквояж из тёмной кожи. До боли знакомый, похожий на докторский чемоданчик из другого мира, он на мгновение заставил сердце ёкнуть от призрачной, абсурдной надежды.

«Жаль, что для Кайла уже поздно…» — пронеслось в голове, и это оказалось самой горькой, самой бесповоротной мыслью из всех возможных.

Не смотрела на них. Не двигалась. Просто опустила голову на недвижимую, холодную грудь Кайла, закрыла глаза и попыталась раствориться в нём, исчезнуть, чтобы больше ничего не чувствовать.

Холод — липкий, пронизывающий, идущий из самых костей. И запах — сладковато-медный, тяжелый, въевшийся в ноздри, в гортань, в самое сознание. Запах крови. Его крови.

Дёрнулась, инстинктивно пытаясь отползти от источника этого холода и ужасающего аромата, от тяжёлого, бездыханного тела, на котором лежала. Но вместо скольжения по ледяному, залитому алым камню, движение прервал резкий, болезненный удар затылком о что-то твёрдое и деревянное.

Острая, конкретная боль на миг пронзила туман, окутавший сознание. Зажмурилась, потом медленно, с трудом разлепила веки.

Над собой увидела не плывущие в пустоте своды Склепа Забвенных Песен, а низкий, побеленный потолок. Не пляшущие тени от шепчущих свитков, а ровный, тусклый свет, пробивавшийся из коридора и ложившийся бледным прямоугольником на пол у двери. Комната. Та самая комната для прислуги.