Картина вырисовывалась чёткая, но от этого не менее пугающая. Два врага. Один — земной, прагматичный, желающий сохранить статус-кво любой ценой, в том числе и ценой жизни. Другой — таинственный, мистический, с корнями, уходящими в давно забытое прошлое, с интересами, которые ещё даже не поддавались пониманию.

И тут внутри зашевелилось сомнение — острое, профессиональное, рождённое годами разбора заказных убийств и запутанных дел. Всё это выглядело слишком… аккуратно. Слишком символично.

— Знаете, что я думаю… — задумчиво прозвучало, пока взгляд скользил по их серьёзным лицам. Внутренний криминалист восставал против подобной ясности. — Что-то тут не бьётся…

Обведя взглядом стерильный, бездушный кабинет, представила древний, проклятый Дом Теней, воскресающий из пепла.

— Это напоминает сюжет плохого фэнтези-романа, — вырвалось наружу, и тут же захотелось вернуть слова обратно, но остановиться уже не получалось. Речь лилась сама собой, подогретая адреналином и усталостью. — Давным-давно уничтоженная тайная организация внезапно оказывается не уничтоженной и тайно дёргает за ниточки. Всё это… Слишком пафосно. Слишком… сказочно. Слишком удобно, чтобы быть правдой.

Кайл вскинул бровь, и в его глазах мелькнуло привычное раздражение, на этот раз смешанное с недоумением.

— Фэнтези-роман, чего? — переспросил он, и тон ясно давал понять, что никаких нестыковок он не видит — лишь голые факты.

— А, неважно… — с раздражением махнула рукой, отступая. Объяснять жанровые клише сейчас было бессмысленно. — Просто… всё это слишком. Но я знаю одно, — посмотрела на обоих, заставляя голос звучать твёрдо и уверенно, — возвращение во дворец к Валуа смерти подобно. Нельзя доверять ни ему, ни официальным Ловцам Душ. Нужно действовать самостоятельно, используя твоих верных людей, Кайл, и твои ресурсы, Дамиэн. Нам нужно своё расследование. Наша собственная война.

Эти слова произнесла — и в груди что-то щёлкнуло. Это была не просьба, не мольба о защите, а предложение союзника. Стратегическое решение. Впервые за всё время в этом мире не просила, а предлагала. Брала контроль в свои руки. Пусть и иллюзорный, но это был собственный контроль.

Оба принца молча кивнули. Ни споров, ни возражений. Решение принято. В этом кивке заключалось нечто историческое — втроём открыто вставали в оппозицию и к всесильному Валуа, и, по сути, ко всей системе, которую он олицетворял. Становились изгоями. Бунтовщиками. И это было одновременно страшно и невероятно свободно.

И тогда случилось нечто, что перевернуло всё в один миг.

Дамиэн стремительно сократил расстояние между нами. Его движение, лишённое привычной изящной сдержанности, было порывистым, почти отчаянным. Не проронив ни слова, он прикоснулся к лицу — ладони, только что державшие свидетельства древнего заговора, теперь бережно обрамляли скулы. Лёгкое движение — и расстояние между нами исчезло.

Первое прикосновение губ оказалось неуверенным, почти вопросительным. Но уже через мгновение поцелуй превратился в нечто большее — во вспышку, во вздох облегчения, вырвавшийся из самой глубины души. В нём сплелись страх перед пережитым пленом, благодарность за спасение, ярость от предательства, радость от того, что он жив, и жгучая, животная потребность ощутить что-то настоящее и живое среди этого леденящего моря крови, лжи и магии.

Парализованная неожиданностью, застыла на мгновение. Но затем волна тепла накрыла с головой, смывая остатки страха и напряжения. Веки сомкнулись, и тело ответило само — пальцы впились в складки испачканной рубахи, отыскивая в нём якорь, точку опоры в рушащемся мире. Это было чистое, абсолютное безумие. И самое прекрасное, что доводилось испытывать.

— Я всё это время только об этом и думал… — прозвучал его сбившийся шёпот, когда губы наконец разомкнулись. Его дыхание было неровным, а глаза сияли таким чистым, незамутнённым чувством, что перехватило дыхание.

— Я… об этом тоже думала, — вырвалось тихое признание, по щекам разлился горячий румянец. Это была правда. Среди всего кошмара образ его доброго, уставшего лица стал тем светом, что не давал окончательно погрузиться в отчаяние.

И тут взгляд, совершенно случайно, скользнул в сторону — и замер на Кайле.

Он стоял спиной к нам, уставившись в слепое белое окно, за которым простиралась лишь стерильная стена соседнего крыла. Его спина, всегда такая прямая и неуязвимая, сейчас была неестественно напряжена, плечи подняты. Руки сжаты в кулаки так, что даже на расстоянии были видны побелевшие костяшки. Абсолютная неподвижность фигуры скрывала настоящую бурю сдерживаемых эмоций — от этого зрелища перехватывало дыхание.

В его позе не читалось ни злости, ни осуждения. Сквозь напускную холодность проступала боль — глубокая, детская, беззащитная. Напоминал мальчика, случайно увидевшего то, чего видеть не должен был, и теперь изо всех сил старающегося сделать вид, будто ничего не произошло. Будто его мир, выстроенный на долге и силе, остался неприкосновенным перед этим тёплым, живым, неподконтрольным ему чувством.

И в тот миг наша победа, решение идти своим путём и этот ослепительный поцелуй — всё приобрело новые, сложные и горькие оттенки. Мы оставались втроём в этой ловушке, но между нами выросла невидимая стена. И оставалось неизвестным, удастся ли её когда-нибудь разрушить.

Мы покидали Дом Белых Лилий, оставив за спиной отряд Ловцов, методично и бездушно превращавших логово лжи в объект для допроса. Звуки их деятельности преследовали нас: глухие удары, лязг наручников, сдавленные вскрики и отрывистые команды, эхом отражавшиеся от гладких белых стен. Я старалась смотреть прямо перед собой, но периферийное зрение цепляло обрывки кошмара. Ловцы Душ в чёрных мундирах, похожие на скопище теней, сгрудились вокруг группы людей в белых халатах. Руки учёных были скручены за спиной, а их лица, ещё недавно надменные или погружённые в исследования, теперь искажались животным ужасом. Один из них, седой мужчина с умными, но безумно горящими глазами, вырвался вперёд, его халат болтался разорванным на груди.

— Это кошмар! Возвращение инквизиции! — его хриплый от ярости и отчаяния голос резал тишину. — У нас есть права! Права исследователей! Вы не смеете!

Время замедлилось. Ближайший Ловец, даже не изменившись в лице, плавным, почти ленивым движением развернулся. В руке мелькнула рукоять кинжала. Удар — короткий, точный, сокрушительный — пришёлся прямо в лицо учёному.

Влажный хруст, который невозможно ни с чем спутать, заставил желудок сжаться в тугой болезненный ком. Учёный рухнул на колени, захлёбываясь собственным криком, превратившимся в булькающий стон. Алая кровь, яркая и нестерпимо живая на фоне мёртвенной белизны кафеля, хлынула из разбитого рта и раздробленной челюсти, брызгая на пол, стены, сапоги Ловцов, рисуя ужасающие картины.

Замрев на месте, невозможно было отвести взгляд от этого небольшого, но предельно ёмкого акта «правосудия». Внутри всё кричало. Годы профессионального опыта твердили одно: это — вопиющее превышение силы, жестокость, немыслимая в цивилизованном мире. Однако окружающая реальность не имела ничего общего с цивилизацией. Это был мир Кайла, существующий по своим законам.

Когда подкашивающиеся ноги едва не предали, в спину упёрся лёгкий, но твёрдый толчок.

— Иди, — прозвучал над самым ухом сдавленный шепот Кайла. Его голос оставался низким и абсолютно бесстрастным, словно он комментировал погодные явления. — Они это заслужили. Не обращай внимания.

Повернув голову, встретила взгляд Дамиэна. Его лицо побелело, как полотно, а пальцы судорожно сжались в кулаки. Молчаливый упрёк и боль, в которой читалось горькое разочарование, были обращены к брату. Кайл же лишь пожал плечами, его черты оставались застывшей гранитной маской.

— Алиса, как бы это ни звучало... Кайл прав, — раздался голос принца. — Мы не знаем, кто из них предатель. Рисковать нельзя.