— Да пошли вы оба! Я сегодня сплю в кабинете. ОДНА!

Не стала дожидаться ответа и резко развернувшись, бросилась по коридору к той самой двери, которую всего час назад закрыла с Дамиэном, пытаясь оставить кошмар снаружи. Теперь врывалась в него обратно — в единственное доступное убежище.

Влетела в кабинет, захлопнув дверь с такой силой, что задребезжало стекло в одном единственном окне, и щёлкнула тяжёлым деревянным засовом. Звук прозвучал громко, финально, словно приговор.

И вот осталась одна. В полной тишине, нарушаемой лишь прерывистым, сдавленным дыханием. Прислонилась спиной к холодной древесине двери, чувствуя, как по лицу текут горячие, горькие слёзы. Слёзы стыда, ярости и горечи разочарования. За дверью, в абсолютной тишине коридора, остались двое — и выжженная пустота от женщины, которая только что с невероятной, яростной силой отвергла их обоих.

Оглушительный грохот, словно кто-то высыпал на крышу бесчисленные мешки с галькой, вырвал из объятий забытья. Я вздрогнула, резко вскинув голову, и тут же вскрикнула — пронзительная боль в шее впилась острым ножом. Всё тело, каждая мышца, заныло в унисон, протестуя против бесчеловечного обращения. Оказалось, я не лежала, а сидела, прислонившись спиной к чему-то твёрдому и холодному, скрючившись в неестественной, окаменевшей позе.

Мир медленно проступал из мрака, обретая знакомые, давящие очертания. Кабинет. Не своя комната и уж тем более не та, что принадлежала Дамиэну. Память, подобно коварному убийце, нанесла удар исподтишка. Сознание выхватыло обрывки: трепет свечей, сплетённые тени на стене, прикосновение его губ, пьянящий аромат кожи и пота… а затем — леденящий душу скрип за дверью. Резкий свет, ворвавшийся из коридора. Две фигуры в проёме. Одна — напряжённая, с ухмылкой, отравленной ядом. Другая — с лицом, искажённым шоком и болью. И собственный крик, хриплый, сорванный, полный беспомощной ярости и унижения: «Да пошли вы оба!».

Вот он, итог — проспать, запертой в этом каменном мешке, прислонённой к двери, словно последняя затворница. Физический дискомфорт стал прямым, безжалостным отражением состояния души. Ныло всё: спина, сведённая мышечным спазмом, одеревеневшая шея, затекшие, почти чужие руки и ноги. Я чувствовала себя разбитой куклой, брошенной в углу после провалившегося спектакля. Даже веки налились свинцовой тяжестью, отягощённые слезами, которых я не помнила. Попытка пошевелиться вырвала из груди непроизвольный стон, и каждое движение отозвалось эхом вязкой, гнетущей усталости.

Снаружи, за стенами, бушевала стихия — именно её яростный рёв и выдернул из объятий забытья. Ливень с неистовством хлестал в единственное узкое окно-бойницу, превращая стекло в мутное, подёрнутое рябью полотно. Вспышки молний, глухие и редкие, на мгновение озаряли комнату призрачным синеватым светом, выхватывая из мрака очертания стола, заваленного картами, и два зловещих чёрных амулета, лежащих на пергаменте подобно роковым печатям. Где-то в отдалении гремел гром, и его раскаты, похожие на стон гигантского зверя, сливались с навязчивым гулом в собственной голове.

Охватившее отчаяние требовало действия — оставаться здесь, тонуть в омуте стыда и гнева, становилось невыносимо. Собрав волю, упёрлась ладонями в холодные половицы и с усилием поднялась, ощущая, как кровь с неприятным покалыванием устремляется в онемевшие конечности. Потянулась, закинув руки за голову, и кости ответили сухим, громким хрустом, будто ломались ветки. Эта боль стала почти катарсисом — реальной, осязаемой, отвлекающей от внутреннего хаоса.

Приблизившись к окну, прижалась лбом к ледяной, запотевшей поверхности стекла. Ливень стихал, его яростный барабанный бой сменился редкими, тяжёлыми каплями, отстукивающими неспешный ритм. Сквозь рваные, уносимые ветром тучи пробивались первые лучи восходящего солнца, слабые и размытые, но несущие с собой обещание нового дня. Раннее утро — символ начала. Однако груз вчерашнего вечера висел на плечах тяжелее любого камня.

Взгляд скользнул по помятой, запачканной пылью одежде. Перекошенная рубашка, штаны в сомнительных пятнах — всё это пропахло потом, дорожной грязью и чем-то ещё, неуловимо горьким, будто осадок от несостоявшейся близости или застывший страх. Каждое прикосновение ткани к коже напоминало о том, как всего несколько часов назад приходилось торопливо, дрожащими пальцами, натягивать её на себя под тяжёлыми взглядами. От этого воспоминания щёки вновь вспыхнули жарким стыдом.

Следующий шаг дался труднее всего — нужно было выйти. Спрятаться в этой комнате навсегда казалось заманчивой, но по-детски наивной мыслью. Медленно, с замиранием сердца, пальцы сомкнулись на массивном деревянном засове. Скрипнув, он нехотя поддался. Приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы просунуть голову, и замерла, вслушиваясь в звенящую тишину коридора.

Коридор встретил абсолютной тишиной и застывшим покоем. Воздух, неподвижный и прозрачный, купался в косых лучах утреннего солнца, где в золотистом свете, пробивавшемся сквозь узкие бойницы, медленно танцевали пылинки. Ни единого звука — ни сдержанного храпа, ни скрипа шагов, ни приглушённого шёпота. Оба брата, судя по всему, ещё спали, и это осознание вызвало глубокое, почти животное облегчение. Отсрочка. Небольшая, но драгоценная передышка перед неизбежным — перед встречей взглядами, перед первыми словами, которые придётся произнести. Перед тем как увидеть в глазах Дамиэна отголоски вчерашней страсти и смятения, а в холодной глубине Кайлового взора — некую рану, которую, сама того не желая, так грубо растравляла.

Пространство передвижения казалось чужим и откровенно пугающим. Пришлось красться на цыпочках, словно вор, проникший в чужую обитель, с опаской нарушая хрупкое равновесие наступившего утра. Целью стала кухня — или то, что Кайл когда-то скупо обозвал «местом для готовки». Инстинктивно требовалось найти что-то простое, понятное, действие, над которым сохранялся бы полный контроль. Не магию, не расследование заговоров, не запутанные отношения с двумя принцами, а нечто приземлённое и основательное.

Небольшое помещение с грубой каменной кладкой встретило запахами старого дерева и остывшей золы. В центре возвышалась древняя плита, покрытая вековой копотью и причудливыми прожилками ржавчины. Рядом, с почти военной точностью, аккуратной поленницей были сложены дрова. Проведя ладонью по шершавой поверхности древесины, с наслаждением ощутила под пальцами её твёрдую, живую текстуру — это был осязаемый, настоящий мир, не имеющий ничего общего с миражом магии и страха. В плетёном шкафчике отыскалась чугунная кастрюля с отбитым краем, несколько грубых глиняных тарелок и незамысловатые столовые приборы — всё простое, без намёка на изыски. В углу, прислонённый к стене, лежал полупустой мешок. Развязав верёвку и заглянув внутрь, увидела круглые, покрытые землёй бока картофелин, уставившиеся из темноты словно немые свидетели иного, простого бытия.

Мысль о картофельном пюре родилась сама собой, пришедшая из другой жизни, где не существовало Ловцов Душ, монстров и таинственных «Лордов Теней». Весь процесс казался до смешного простым и ясным: почистить, сварить, размять. Никаких скрытых смыслов, никакого двойного дна. Это нехитрое действие стало настоящим островком нормальности в бушующем море безумия, сулящим ту самую, желанную крупицу контроля над реальностью.

Однако прежде чем приступить к готовке, охватила острая, почти физиологическая потребность в очищении — не только символическом, через пищу, но и буквальном. Требовалось смыть с себя всё: липкий пот вчерашнего страха, призрачные прикосновения ласк Дамиэна, давящее ощущение чужих взглядов на обнажённой коже и едкий привкус собственной ярости.

Найдя пустое оцинкованное ведро, снова, крадучись, вышла на улицу. Кайл вскользь упоминал о ручье за домом — теперь предстояло его отыскать.

Воздух после ливня оказался на удивление свежим и пьянящим, наполненным ароматами мокрой хвои, размягчённой земли, остывшего камня и озона — чистым, почти стерильным дыханием грозы. Влажный ветерок ласково трепал спутанные волосы. Каждая травинка, каждый лист на приземистых кустах у крыльца сверкали бриллиантами дождевых капель. Лес, ещё вчера казавшийся тёмным и угрюмым, теперь стоял очищенный и обновлённый, наполненный не зловещей таинственностью, а спокойной, величественной красотой.