Из той же тени, что породила клинок, вырвалось щупальце — толстое, скользкое, невещественное и при этом невероятно сильное. Обвило талию, сдавило так, что захватило дух. Холод проник сквозь одежду, впиваясь в кожу и замораживая кровь.

— Нет! — крик стал последней отчаянной, бесполезной попыткой достучаться. — Дамиэн, прошу!

Принц стоял неподвижно, с спокойным и пустым лицом, смотря как на сор, который нужно вынести. Затем губы растянулись в подобие улыбки, и он помахал рукой — нежным прощальным жестом, каким провожают в долгую дорогу.

И щупальце рвануло.

Не было ни толчка, ни борьбы — просто мир под ногами исчез. Парапет площадки стремительно ушёл вверх, и тело полетело вниз, в тёмную холодную бездну, навстречу мерцающим огням города, что ещё недавно казался обещанием новой жизни.

Потоки воздуха с рёвом обрушились, вырывая из горла последний крик, хлеща по лицу и заставляя слезиться глаза. Кувыркалась в ледяной струе, не в силах даже вытянуть руки для стабилизации падения. Боль в плече пульсировала с каждым ударом сердца, смешиваясь с всепоглощающим ужасом.

Мысли неслись обрывками быстрее, чем летело вниз тело. Перед глазами стояло его лицо — не сегодняшнее, холодное и жестокое, а вчерашнее: ласковое, внимательное, с искоркой тепла в золотистых глазах. Как могла оказаться столь слепой? Как не разглядела? Все знаки были очевидны: странная пассивность, внезапные прозрения, «страдания», всегда оказывавшиеся кстати. Криминалист, гордившийся проницательностью, позволила обмануть себя, как последней дуре.

Какая горькая ирония. Кайл, будучи солдатом грубым и прямым, в конце концов показал себя настоящим... А Дамиэн... Дамиэн оказался тем, кем Кайл лишь притворялся по долгу службы, — холодным, расчётливым манипулятором. И вот, как дура, потянулась к его лживой нежности, приняв её за спасение.

Снова ошиблась в мужчине, но на этот раз ошибка оказалась катастрофической — не просто ударом по сердцу, а полным и тотальным уничтожением. Он отнял всё: веру, надежду, саму возможность будущего. Использовал горе, уязвимость, тело, а потом выбросил за ненадобностью, словно использованный носовой платок.

Ветер выл в ушах, огни города стремительно приближались, превращаясь из россыпи сверкающих точек в отдельные окна, крыши, шпили. Пролетала мимо тёмных склонов горы, поросших деревьями, мимо каменных выступов. Где-то внизу, в темноте, угадывались очертания высотных домов. Скорость нарастала чудовищно, но страха смерти не было — лишь леденящая пустота и горькое, унизительное осознание собственной наивности.

Заслуженный конец. Для такой дуры не существовало другого выхода. Позволила обмануть себя, позволила использовать, позволила влюбиться в собственного палача. Мир, в который попала, оказался не сказкой, а кошмаром, куда более жестоким, чем можно было представить. И главным чудовищем в нём стал не одержимый властью тиран, а тот, кто притворялся спасителем.

Земля приближалась. Теперь ясно различались тёмные пятна парков, застывшие ленты улиц, острые, словно иглы, шпили. Оставались секунды...

Покорно закрыла глаза — не в силах бороться, не в силах даже плакать. Лишь холод, лишь ветер, лишь щемящее чувство полной, абсолютной несправедливости и осознание простой истины: этот принц никогда не был тем, кому можно доверять.

И в оглушительном рёве падения, в последний миг перед тем, как тьма поглотила окончательно, в сознании пронеслись всего два слова, полные горького, окончательного прозрения:

«Наивная дура…»

Боль. Адская, всепоглощающая боль стала доказательством продолжающегося существования. Значит, всё ещё была здесь. Жива.

Боль оказывалась разной, многослойной, словно тело пропустили через гигантскую мясорубку и выплюнули бесформенным куском плоти. Острее всего ощущалась в груди — каждый вдох давался с трудом, сопровождаясь хрустящим, скрежещущим ощущением глубоко внутри и острой колющей агонией, пронзавшей лёгкое и заставлявшей давиться и хрипеть. Ребра. Сломанные ребра, и одно, похоже, вошло обломком в ткань лёгкого, посылая с каждым сокращением диафрагмы новые спазмы адского мучения.

Остальное тело представляло собой сплошной синяк. Ноющая, разлитая боль заполняла мышцы, кости, связки — словно переехали многотонным катком, медленно и с чувством. Руки, закинутые в неестественных позах, горели огнём: кожа содрана до мяса, ладони исчерчены глубокими царапинами, из которых сочилась тёмная липкая кровь, смешиваясь с землёй. Спина отзывалась тупым глубоким гулом — памятью о нескольких стремительных сокрушительных ударах о ветки и землю при падении.

Терпкий, сладковатый дух крови заполнил рот и нос. Медный, тошнотворный привкус сводил желудок. Попытка сглотнуть вызвала новый приступ кашля, вырвавший из горла клокочущий алый комок.

Лежала неподвижно — любое движение становилось пыткой. Медленно, преодолевая шок, начала анализировать окружающее пространство без малейшего движения. Оказалась в густых зарослях, в яме или просто глубокой тени, куда выбросило судьбой. Память возвращалась обрывками, пробиваясь сквозь стену боли — не связный сюжет, а отдельные кадры, яркие и обрывочные, словно вспышки молнии:

Его лицо. Холодное. Пустое. Рука, взметнувшаяся в прощальном жесте.

Щупальце из тени, сжимающее талию леденящим холодом.

Пропасть под ногами. Ветер, ревущий в ушах.

Огни города, стремительно несущиеся навстречу и обещающие разбить вдребезги.

И тогда — ещё один кадр, чёткий, выжженный адреналином и инстинктом самосохранения. Рука, почти сама по себе, дёрнулась к запястью. Холод металла. Браслет. «Шарира Озз-Сто». В нём почти не оставалось энергии, лишь крошечная, едва тлеющая искра. Но в тот последний миг, когда тротуар уже казался твёрдой, неминуемой реальностью, удалось выжать из артефакта всё. Не для атаки, не для защиты — отчаянная, последняя попытка смягчить удар. Сфокусировала остаток магии не в точке, а в плоскость, создав перед собой упругий невидимый барьер из сжатого воздуха, настоящую стену ветра.

Падение не остановилось, но изменило вектор. Вместо того чтобы разбиться о каменные плиты площади у подножия горы, отбросило, как щепку, в сторону — в тёмный массив парка, покрывавший склон. Последнее, что запомнилось — оглушительный треск веток, хлёсткие удары по лицу и телу, кувыркание в листве и, наконец, глухой сокрушительный удар о землю, выбивший остатки сознания.

Цена за отсрочку оказалась заплачена сполна. Браслет на запястье превратился в холодный потускневший кусок металла — артефакт был исчерпан до дна. А тело... тело стало подобием тряпичной куклы, брошенной после жестокой игры.

С нечеловеческим усилием, заставив мышцы шеи напрячься, откинула голову назад. Затылок упёрся во что-то колючее и упругое — поблизости рос куст, усыпанный мелкими синими ягодами, испускавшими едва уловимый сладковатый аромат. Их призрачное, тусклое сияние оставалось единственным источником света в лесном мраке. Взгляд, преодолевая боль, устремился вверх сквозь кружево листьев, туда, где на фоне тёмного неба угадывался сияющий контур вершины горы. Лучезарная площадка — всё ещё сверкала там, холодная и прекрасная, словно алмазная брошь на груди ночи. Символ всего, что могло бы быть, и всего, что оказалось навсегда осквернено. Оттуда вышвырнули. Выбросили, как отработанный материал, как ненужный хлам.

Из груди вместе с клокочущим прерывистым дыханием вырвался хрип — не крик и не стон, а просто звук, рождённый болью и горьким прозрением. Слова, прошептанные в пустоту, были обращены к тому, кто уже не услышит и кому было абсолютно всё равно:

— Ты точно всего лишь принц?..

Он не был просто злодеем, каким оказался Валуа. Стал архитектором, режиссёром. Не пришёл к власти через предательство — выстроил её из костей и лжи, возвёл трон на руинах чужих жизней, где я стала одним из кирпичиков в фундаменте. Играл роль страдальца, спасителя, любовника с таким мастерством...