— Кхм, — раздалось сзади. Звук был нейтральным, но прозвучал как выстрел.

Я натянула первую попавшуюся простую тёмную рубашку из плотной ткани, застегнула её на все пуговицы дрожащими пальцами и только тогда обернулась, стараясь придать лицу выражение холодной обиды.

— Че, голых баб не видел? — бросила я, и голос прозвучал хрипло и неестественно громко.

Уголок его рта дёрнулся — но это не было насмешкой, скорее весёлым признанием моего права на эту грубость.

— Видел! — парировал так же громко. — Но редко в таких... экстремальных обстоятельствах. Готовься, мы уходим.

Я кивнула, сглатывая комок странной смеси из стыда, злости и неловкости. Что-то между нами изменилось, стена формальностей дала трещину. Обращаться к нему на «вы» больше не поворачивался язык.

— К-кайл, я всё. Что дальше? — спросила, подходя к нему.

Молодой лорд окинул меня быстрым взглядом, проверяя, всё ли в порядке, и вышел в коридор, дав знак следовать за собой.

— Дальше мы пойдём в казармы Ловцов Душ. Я думаю, это будет достаточно безопасным местом. Это моя территория и мои люди.

Вместе мы двинулись по пустынным ночным коридорам. Кайл шёл впереди, его шаги были бесшумными, но уверенными. Он не скрывался, не пытался вести меня тайными тропами — осанка и взгляд говорили сами за себя: «я у себя дома, и никто не посмеет тронуть того, кто находится под моей защитой».

Тишина дворца была гнетущей, лишь наши шаги, да редкие сквозняки, гулявшие по длинным переходам, нарушали безмолвие. И в этой тишине, в этом странном, почти интимном путешествии по спящей цитадели власти, я ощущала не страх, а странное, тревожное спокойствие. Рядом с ним, с этой безжалостной, эффективной силой, было... безопасно. Он был как утёс в бушующем море — непоколебимый и предсказуемый в этой непоколебимости.

Мои мысли невольно вернулись к Дамиэну. Они оба пытались меня защитить, но какие же они разные! Дамиэн — со своей страстью, яростью, уязвимостью, проглядывавшей сквозь маску холодного принца. Он был жертвой обстоятельств, как и я... С ним было проще, ему я могла бы довериться... если бы он был здесь.

Кайл... Кайл был другой породы. Солдафон, спасший мне жизнь, но его мотивы оставались туманными. Доверять ему до конца было всё равно что играть с зажжённой свечой в погребе, забитом пороховыми бочками. Он был инструментом: опасным, острым, но чужим.

Мы свернули в ещё один, более узкий и мрачный коридор. Впереди виднелась массивная дубовая дверь, охраняемая двумя неподвижными фигурами в чёрных мундирах. Казармы Ловцов Душ. Сверху на обычный гвоздь был прибит их символ — серебряный глаз.

Кайл распахнул массивную дубовую дверь, и мы шагнули внутрь. Перед этим он на секунду задержался, наклонившись к двум стражам у входа. Слова были настолько тихими, что я уловила лишь низкий гул его голоса, но не смысл. Охранники молча кивнули, лица остались непроницаемыми масками.

Внутри, вместо ожидаемого шума и суеты казармы, царила почти монастырская тишина, нарушаемая лишь потрескиванием факелов в железных держателях на стенах. Воздух пах кожей, сталью и дымом.

Не дав осмотреться, Кайл решительно взял меня за локоть и повёл влево, в первый же боковой проход, толкнув ближайшую неприметную дверь. Я не успела увидеть никого из других Ловцов Душ — мой надзиратель действовал быстро и эффективно, словно старался минимизировать любые контакты.

Комната, в которую он меня привёл, была маленькой и аскетичной: каменные стены без окон, узкая койка с грубым одеялом, простой стол и стул. Ничего лишнего. Это было похоже на камеру, но показалось мне самым безопасным местом во всём мире.

— Здесь тебя не найдут, — голос Кайла прозвучал приглушённо. — Отдыхай, а утром решим, что делать дальше.

Он развернулся, чтобы уйти, но на пороге задержался. Его рука полезла во внутренний карман мундира, и он извлёк оттуда смятый, истончённый в местах сгибов клочок пергамента.

— Держи, — он протянул его мне. — От брата. За ней я и отходил. У нас втроём была… есть… особая система связи. — Он немного помедлил, выбирая слова. — Я держу его в курсе того, что происходит здесь, а он рассказывает, как его «диагностируют» в Доме Белых Лилий. Пока всё спокойно.

Я взяла записку, пальцы чуть дрогнули. Осознание того, что Дамиэн в курсе событий и что между братьями существует канал связи, недоступный Валуа, стало моим первым лучом настоящей надежды за этот бесконечный день.

Кайл не стал ждать моей реакции и вышел, притворив за собой дверь. Щелчок замка прозвучал на удивление тихо. На этот раз он запирал опасность снаружи, а не меня внутри.

Оставшись одна, наконец развернула записку. Короткое «Держись». Простой приказ, написанный уверенным почерком. Я сжала бумажку в кулаке, прижала к груди и закрыла глаза. Образ Дамиэна всплыл передо мной — не холодного и яростного принца, каким он старался казаться, а того, каким я увидела его в редкие моменты уязвимости.

Итак, я была жива, под защитой, у меня был амулет — улика, которая могла всё изменить, и союзник, пусть молчаливый и опасный. И где-то там был человек, который верил в меня и не терял со мной связи.

Мысль о Дамиэне и его записке была последним, что проплыло в моём сознании, прежде чем тяжёлые, безразличные волны сна накрыли меня с головой. Наконец-то, долгожданное, целительное забвение.

Автобус №46 подпрыгивал на разбитой брусчатке, разбрызгивая грязную воду с асфальта на поребрик улицы Пестеля. Я сидела у окна, сжимая новенький чемоданчик криминалиста — тот ещё пах пластиком — так сильно, что пальцы затекли. В ушах стоял оглушительный гул, но исходил он не от двигателя, а от бешеного стука собственного сердца.

«Папина принцесса».

Эти слова, брошенные мне вслед вчера в отделе наглым молодым оперативником, жгли куда сильнее, чем утренний кофе, который я так и не смогла проглотить. Он сказал это громко, специально, на весь коридор 28-го отдела полиции Центрального района. Все услышали. Все промолчали.

Мне было двадцать девять лет, а чувствовала я себя на все шестнадцать — неуклюжей, гиперответственной девочкой, которую привели за ручку на взрослый праздник жизни. Вот только этот «праздник» пах формалином, дешёвым одеколоном и привкусом лежалого страха.

Всё это было ошибкой, грандиозной, колоссальной ошибкой. Я должна была сейчас стоять за прилавком книжного на Лиговском, вдыхать аромат свежей бумаги и перебраниваться с завсегдатаями из-за новых романов. Вместо этого я ехала на своё первое дело. На свой первый труп.

Всё благодаря отцу, полковнику Фёдору Вельскому, который сначала практически заставил меня поступить на криминалиста, а теперь, спустя годы давления, устроил на работу в полицию. Человек, который никогда не просил, а приказывал. Для него слова «не хочу» и «не могу» были признаком морального разложения.

«Мир — дерьмо, Алиска. Но если смотреть ему в глаза, хотя бы не обосрёшься от страха».

Его любимая присказка, вбиваемая в меня с одиннадцати лет. Он приходил ночью пьяный с работы, пропахший дешёвым коньяком и смертью, садился на край кровати и рассказывал истории, перед которыми меркли даже самые жуткие тру-крайм подкасты. Говорил ровным, почти механическим голосом. Он не пугал меня специально — он закалял, готовил к жизни. К своей жизни.

И вот — готово. Дочка полковника Вельского, вчерашняя продавщица, устроенная по блату в криминалисты, едет оправдывать его веру. Или позорить его имя. Третьего не дано.

Автобус резко затормозил у Летнего сада, и я едва не съехала с сиденья. Сердце провалилось куда-то в пятки. Пункт назначения — Марсово поле.

Я вышла на улицу, и осенний питерский ветер ударил в лицо колючей влажной хмарью. Натянув капюшон дешёвого ветрового костюма из «Спортмастера», я поплелась за толпой зевак и парой патрульных машин с мигалками. Ноги стали ватными.

Место уже было оцеплено. Жёлтая лента трепетала на ветру, отгораживая клочок сырого осеннего утра от всего остального мира. За ней копошились люди в форме и в гражданском, и все они оборачивались, когда я, краснея до корней волос, пролезала под лентой, демонстрируя удостоверение.