— Вельская? Криминалист? — Крупный мужчина в толстой куртке скептически окинул меня взглядом. — Полковник предупреждал, идите туда, к скамейке. Следователь вас уже ждёт.

Он махнул рукой вглубь Марсового поля, и я поплелась, чувствуя себя космонавтом, выброшенным в открытый космос без скафандра.

И тогда я увидела ту самую скамейку. И то, что на ней.

Мир не замедлился, как показывают в кино. Наоборот, он резко ускорился, закружившись каруселью из лиц, голосов, вспышек фотоаппаратов. Но в самом центре этого вихря была она — неподвижная точка, тихая гавань ужаса.

Девушка сидела на скамейке, прислонившись головой к спинке, будто задремала. На ней была лёгкая куртка-ветровка, джинсы, кроссовки — всё как у всех. Если бы не одно «но».

Её всю истыкали.

Тёмные, почти чёрные дырочки на ветровке, в районе груди и живота. Десяток, не больше. Аккуратные, почти медицинские. Но из-под них расползались мокрые, ржавые пятна, уже успевшие впитаться в ткань. Руки были сложены на коленях, пальцы изящно вытянуты. Лицо... Боже, лицо.

Я узнала её сразу.

Наталья. Я не знала её фамилию тогда — просто Наташа. Девушка из «Шоколадницы» на Невском, куда я заскакивала перед работой за своим спасением — двойным капучино. Она всегда была там, с книгой в телефоне, всегда заказывала флэт-уайт с двойным сахаром. Мы пару раз кивнули друг другу; один раз столкнулись в очереди, извинились одновременно и рассмеялись.

— Простите!

— Ой, извините!

Её смех был лёгким, немного смущённым. А глаза... карие, очень живые.

Теперь эти глаза смотрели в серое питерское небо, ничего не видя. Выражение на её бледном, почти восковом лице было странным — не страх и не боль, а лёгкое удивление, будто она не понимала, что происходит. Губы были приоткрыты, словно она хотела что-то сказать, спросить: «За что?»

Желчь резко подкатила к горлу. Я отвернулась, судорожно сглотнув, и упёрлась взглядом в мокрый асфальт, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Руки затряслись.

— Ну что, «принцесса», готова к работе? Или папочке позвонить, чтобы отменил экскурсию?

Я подняла голову. Передо мной стоял он — следователь Валентин. Молодой, холёный, в дорогом пальто, которое явно не предназначалось для прогулок под дождём. Его глаза, холодные и насмешливые, бегали по моему лицу, выискивая признаки слабости.

— Я... я готова, — выдавила я, заставляя себя выпрямиться.

— Блестяще, — он язвительно улыбнулся. — Тогда не задерживайте. Я осмотр уже почти закончили+. Ваша задача — найти то, что мы, профессионалы, упустили. — Он сделал ударение на слове «профессионалы», давая понять моё место в этой иерархии.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и, отворачиваясь от его мерзкой ухмылки, сделала первый шаг к скамейке.

С каждым пройденным метром страх отступал, уступая место странному, леденящему спокойствию. Мой мозг, годами тренированный отцом на чужих историях, а потом — на криминальных учебниках и знаниях, вдолбленных в подкорку во время занятий в университете Министерства внутренних дел, наконец-то включился в работу. Я чувствовала, как внутри щёлкает невидимый переключатель: девочка Алиса, которая боялась опозориться, осталась позади. Наступала очередь криминалиста Вельской.

Я остановилась в полуметре от скамейки, доставая из чемоданчика одноразовые перчатки. Резина неприятно затрещала, облегая пальцы, а дождь тем временем заморосил тише, словно затаив дыхание в ожидании.

Первое, что бросилось в глаза — неестественность позы. Жертва сидела слишком прямо, слишком аккуратно: руки симметрично лежали на коленях, ноги были сомкнуты. Так не засыпают и уж тем более так не умирают в агонии от двенадцати ударов ножом.

— Кто её нашёл? — спросила я, не отрывая взгляда от тела.

— Мы, — раздался голос позади.

Обернувшись, я увидела двух патрульных — молодых парней. Один был бледен как полотно, второй с неестественно суровым выражением лица.

— Патруль ППС, Илья и Егор. Обходили территорию, увидели... это.

Тот, что был бледнее — Илья, — казалось, вот-вот потеряет сознание.

— Она сидела так? Её не двигали?

— Нет, — твёрдо ответил Егор. — Всё как есть, вот только... — он запнулся.

— Что?

— Вещи рядом. Они были аккуратно разложены на скамейке: сумка, кошелёк, телефон. Мы ничего не трогали, только проверили пульс.

Я перевела взгляд на край скамейки. Действительно — небольшая кожаная сумка, рядом кошелёк, смартфон в розовом чехле. Всё аккуратно, почти парадно, ничего не раскидано, не валялось на земле.

Контраст между этой убийственной аккуратностью и дикой жестокостью преступления сводил с ума. Убийца явно был в ярости, но потом... успокоился? Привёл всё в порядок? Испытывал угрызения совести?

«Вещи жертвы разложены на скамейке, признаков обыска нет. Версия ограбления маловероятна», — промелькнула мысль.

Присев на корточки и стараясь не поднимать взгляд в мёртвые глаза Наташи, я сосредоточилась на деталях. Скамейка — старая, деревянная, вся в трещинах.

«Осмотр периметра, видимых следов рук нет. Требуется обработка дактилоскопическими порошками».

Достала магнитную кисть, баночку с чёрным мелкодисперсным порошком и лёгкими, точными движениями начала обрабатывать поверхность. Порошок облепил мельчайшие неровности, но это были лишь размазанные, нечитаемые отпечатки — скорее всего, от случайных прохожих.

«Следы рук отсутствуют, либо непригодны для идентификации».

Направив небольшой фонарик, которым было удобно вычленять детали на месте преступления, под острым углом на землю под скамейкой, я сразу заметила отпечатки.

— Егор, Илья, это ваши следы? — показала я на пару свежих отпечатков с рифлёным протектором полицейских ботинок.

— Да, точно, — кивнул Егор.

— А этот? — перевела луч чуть в сторону.

Там отпечатался ещё один след — чёткий, небольшой, от кроссовок или мокасин с почти стёршимся рисунком протектора. И он был всего один — ни подхода, ни ухода. Словно кто-то стоял здесь неподвижно, наблюдая за скамейкой.

— Это не наш, — уверенно сказал Илья, бледнея ещё больше.

Кивнув, я зафиксировала:«Обнаружен единичный след обуви. Изготовить гипсовый слепок». Сделала несколько снимков с масштабной линейкой.

— Уже фотографировали? — обратилась я к Валентину, наблюдающему за мной с расстояния.

— Да, — буркнул он. — Все стандартные ракурсы, можете не беспокоиться.

Проигнорировав его, я сделала свои снимки: общий план, детали ран, разложенные вещи, след. Вспышка слепила, оставляя на сетчатке багровые пятна.

Затем принялась осматривать вещи. Кошелёк — деньги и кредитки на месте. Аккуратно упаковала в бумажный пакет. Смартфон заблокирован — тоже в пакет. В сумке — косметичка, ключи, салфетки, чистый блокнот и книга «Взаимное укрощение» Екатерины Васиной. Ничего полезного.

Вновь взглянув на тело, я приблизилась к ранам. Слабый металлический запах крови перебивался чем-то ещё — химическим, горьким. Проведя пальцем в перчатке по краю раны, я поднесла его к носу, превозмогая тошноту. Кровь... и что-то ещё. Спирт? Антисептик? Странно.

«На одежде присутствует посторонний химический запах, предположительно — дезинфицирующее средство».

Вдруг мой взгляд упал на джинсы — на правом бедре виднелось едва заметное потёртое пятно. Присев ещё ниже, я различила микроскопические частицы чего-то тёмного и вязкого. Аккуратно собрала образец пинцетом на предметное стекло, затем в стерильный контейнер.

«Обнаружены микрочастицы иной фактуры. Возможен перенос с одежды преступника».

— Вельская! — резко прозвучал голос Валентина. — Хватит копаться в грязи! Решила потренироваться, забыла универские лекции?

В спину упёрлись насмешливые взгляды оперативников. Я выпрямилась, чувствуя, как жар стыда заливает щёки, но внутри уже закипала ярость — не на них, а на себя за эту неуверенность и на него за то, что мешает работать.