— Нож, — прозвучало тихо, но с такой чёткостью, что даже шелест дождя на мгновение затих.

Валентин нахмурился, сделав шаг вперёд.

— Что?

— Где орудие, его не нашли? Или даже не искали? — голос мой окреп, набирая уверенность с каждым словом.

Он фыркнул, скептически оглядев окрестности.

— А где его искать? Убийца, наверное, с собой унёс. Или в кустах, мы потом прочешем.

Я окинула взглядом ровный газон, кусты вдалеке — бесполезно.

— Он его не уносил, — твёрдо заявила я, глядя ему прямо в глаза. — И не бросал здесь, а ушёл с ним.

— И с чего вы это взяли, мисс экспертность? — его голос стал опасным и насмешливым.

— С того, что он — педант, — указала я на разложенные вещи. — Он привёл здесь всё в порядок, будто готовил к осмотру. Но сам был в состоянии аффекта. Смотрите на раны: первые удары были сильными, рваными, — я показала на область груди, где ткань была порвана сильнее, края ран неровными. — Колотые раны, узким острым предметом, вероятно, стилет или хозяйственный нож. Глубокие. Затем аффект прошёл. Остальные удары... уже не такие яростные. Более точные. Контролируемые. Он пришёл в себя и ему стало страшно. Он не стал бы бросать орудие здесь, рядом с телом — это слишком опасно. Он унёс его с собой, чтобы выбросить где-то подальше, где его не найдут: в воду или в мусорный бак. Но не здесь.

Я замолчала, переводя дух. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь щелчками затвора камеры и шелестом дождя. Все смотрели на меня: Илья и Егор — с открытыми ртами, Валентин — с лицом, вытянувшимся от изумления и злости. Оперативники перестали перешёптываться.

— Вы... — начал он и запнулся. — Вы только что приехали! Вы даже...

— Я осмотрела место, — перебила я, и мой голос впервые прозвучал твёрдо и уверенно, без тени дрожи. — Я нашла след, который вы все прошляпили. Я зафиксировала улики, которые вы проигнорировали. И я построила версию, основанную на вещественных доказательствах, а не на догадках. Это называется работа криминалиста, если вы не в курсе.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент подъехала машина с бригадой судмедэкспертов. Возня с телом началась снова, меня вежливо, но настойчиво оттеснили в сторону. Я отошла к краю оцепления, чувствуя, как дрожь возвращается — теперь не от страха, а от адреналина. В кармане лежали стерильные пробирки с образцами, контейнер с микрочастицами, в фотоаппарате — снимки следа. Это было что-то осязаемое, реальное.

Ко мне подошёл Егор, тот патрульный, что был посуровее. — Ты... сильно так, — пробормотал он, глядя куда-то мимо меня. — Про отца они всё врут, зря обижают. Этот след... мы его не видели.

Я кивнула, не в силах говорить, и он отошёл. Просто стояла и смотрела, как чёрный мешок увозят в машину. Увозят Наташу — девушку, которая любила сладкий до невозможности флэт-уайт.

Поняла, что отец был прав. Мир — и правда дерьмо. Но я только что посмотрела ему в глаза и не сломалась. Я выдержала и сделала свою работу.

Потом была работа в лаборатории, бумажная волокита, насмешки коллег, которые быстро стихли, когда я сдала чёткий, структурированный отчёт. Отец вызвал меня к себе в кабинет, кивнул и сказал: «Нормально». Это было высшей похвалой.

Но самое главное случилось позже, когда я уже вышла с работы. Я пошла в ту самую «Шоколадницу». Стояла в очереди и смотрела на то место, где всегда сидела она. И когда бариста спросила, что я буду, я вдруг сказала:

— Флэт-уайт с двойным сахаром.

Я пила этот слишком сладкий напиток, смотря на пустующее кресло, и тихо плакала. Плакала по ней, по незнакомой Наташе. И по себе — той, которая умерла сегодня утром на Марсовом поле и родилась заново.

Я открыла глаза. Вокруг царила тишина казармы Ловцов Душ, воздух пах кожей и холодной сталью. По щекам текли слёзы — горячие, солёные, последние отголоски только что пережитого воспоминания.

Вытерла их тыльной стороной ладони, смахнув прошлое словно пыль. Теперь я понимала. Понимала, почему не сломалась здесь, в этом таинственном мире теней и магии. Потому что моё первое крещение огнём случилось не в Зеркальном зале, а на холодном, сыром Марсовом поле. И учил меня не Дамиэн, а мой собственный, холодный и жёсткий отец.

Разжала кулак, посмотрела на записку. «Держись».

— Держусь, пап, — прошептала в тишину. — Как ты и учил.

И поднялась, чтобы встретить новый день и новую опасность. Уже не зелёная девочка, в теле которой я сейчас была, а криминалист Вельская, та, что смотрит в глаза любому ужасу.

Потянулась, кости затрещали, сбрасывая остатки тяжёлого, но целительного сна. Комната не изменилась — всё та же каменная коробка без окон, та же узкая жёсткая койка, голый стол и стул. Убогая аскетичность этого места теперь, после отдыха, казалась не угнетающей, а... функциональной.

Взгляд упал на стену напротив. Раньше, в полумраке и усталости, я приняла это за неровность кладки, за отслоившуюся штукатурку. Но нет — это была карта. Огромная, натянутая на грубую деревянную раму, испещрённая линиями, значками и причудливыми витиеватыми надписями. Пыль покрывала поверхность толстым слоем, но сквозь неё проступали очертания земель, которых не было ни на одном глобусе моего мира.

«Лунная Империя»,— гласила вычурная надпись в роскошном картуше в углу. Я невольно фыркнула.«Ну конечно, куда уж оригинальнее, прямо как в дешёвом фэнтези».

Но насмешка застряла в горле, когда я начала вглядываться. Это не была схематичная картинка — передо мной висел невероятно детализированный документ. Бескрайние леса, названные «Шепчущими чащами», были покрыты крошечными значками елей и дубов. Через них вились ленты рек с музыкальными названиями — «Серебряная вуаль», «Поющая стремнина». На севере вздымались острые пики «Хребта спящего великана», укрытые вечными снегами. На юге раскинулись «Янтарные степи», испещрённые тропами кочевников.

И повсюду, словно рассыпанные бусины, теснились деревни, посёлки, форпосты. Десятки, сотни названий: «Ветреный перекрёсток», «Камнепад», «Устье трёх форелей». Каждое — с крошечным значком домика или башни. Это были не просто точки на карте — это были жизни. Люди рождались, любили, умирали, ходили по своим делам в этих местах, о которых я никогда не слышала.

А посреди этого хаоса — упорядоченного, живого, дышащего — сиял эпицентр. Столица, раскинувшаяся на берегу огромного озера, в которое впадала река. Его название заставило меня вздрогнуть от неожиданной поэтичности: Сильверрим.

«Серебряная оправа», если перевести с английского. Оправа для озера? Для империи? Название было столь же красивым, сколь и загадочным. И именно здесь, в самом сердце этой чужой, гигантской страны, я и находилась. Запертая в каменной клетке где-то на его окраине.

До этого момента всё было чередой побегов, драк, попыток выжить. Зеркала, тени, убийства, интриги — всё это напоминало дурной сон, лишённый объёма. Но эта карта... Она была осязаемой, реальной. Она показывала масштаб, целый мир, живущий своей жизнью по своим законам. Мир, в котором не было Санкт-Петербурга, Москвы, России. Не было моей старой жизни.

Лёгкая паника, холодная и тошнотворная, сковала желудок. «Навсегда?» — пронеслось в голове. Эта мысль как будто отозвалась эхом в полной тишине комнаты. Не «как выбраться», а «навсегда». Возможность того, что обратного пути нет, что всё, что было раньше — работа, квартира, привычный быт, даже Питер с его проклятыми дождями и туманами — всё это навсегда утрачено, стала вдруг пугающе реальной.

Я отвернулась от карты и сделала несколько шагов по комнате, пытаясь заглушить нарастающую тревогу действием. Комната была крошечной, и три моих шага упёрлись в массивную деревянную дверь с железными засовами.

Инстинктивно я потянула за железную скобу. Дверь не поддалась — глухо, намертво. Знакомый щелчок замка прозвучал и снаружи, напоминая о моём положении.