— Ваше Величество абсолютно прав! Расследование будет продолжено! Но учитывая чрезвычайность ситуации и необходимость очистить имя августейшей семьи от подозрений, я, как глава Дома Кровавого Цветка, объявляю следующие меры!

Он обернулся к залу, вещая как пророк, раскинув руки в разные стороны.

— Принц Дамиэн отстраняется от обязанностей Ловца Душ и немедленно отправится в Дом Белых Лилий! Там лучшие целители империи проверят, не осталось ли на нём следов чуждого влияния, не помутился ли его разум под воздействием чар!

Затем его взгляд упал на меня, холодный и торжествующий.

— Чужеземка будет содержаться под домашним арестом в своих покоях! К ней будет приставлен личный охранник из числа Ловцов Душ, дабы никто не мог к ней приблизиться… или выйти от неё! А в столице вводится особое положение — все патрули будут удвоены! Мы найдём эту «Тень», о которой она так много говорит!

Он ловко превратил наше частичное оправдание в свою победу: Дамиэна изолировали, отстранили от власти и объявили потенциально «одурманенным», а меня заперли под замок, приставив надзирателя. А вводом военного положения Валуа укреплял свою собственную власть.

Император молча кивнул, слишком уставший, чтобы спорить. Дело было закрыто.

Стража окружила нас и Дамиэна повели в одну сторону, меня — в другую. На прощание наши взгляды встретились, и я прочитала в них не поражение, а яростную, холодную решимость.«Это ещё не конец», — снова сказал мне взгляд принца.

Меня повели через боковые коридоры обратно в мои покои. Тело дрожало от перенапряжения, но на душе было странно спокойно. Мы выжили, купили время и бросили вызов Валуа прямо в его логове.

Дверь в покои закрылась, и я прислонилась к холодной деревянной поверхности, прикрыла глаза и наконец выдохнула — облегчение было сладким и горьким одновременно. Но я не услышала привычного щелчка замка, вместо этого раздался тихий, почти вежливый кашель.

Резко обернувшись, я увидела в кресле, у дальней стены, постороннего. Неподвижный человек в чёрном мундире Ловца Душ скрывался в тени, но на груди отчётливо блестел символ их отряда — серебряный глаз.

Мой надзиратель уже был здесь.

Он сидел в кресле у дальней стены, почти полностью скрывшись в тени от тяжёлой портьеры. Лишь бледное пятно лица, да серебристый значок всевидящего ока на груди чёрного мундира слабо улавливали тусклый свет из окна. Неподвижный, безмолвный. Казалось, Валуа специально поставил это изваяние здесь, чтобы сводить меня с ума одним своим присутствием.

Я оттолкнулась от двери и, не сводя с него глаз, медленно, с преувеличенной театральностью, прошла через всю комнату, опустившись на край кровати. Пружины жалобно скрипнули под моим весом. Мы сидели друг напротив друга, разделённые несколькими метрами ковра, и я впилась в него взглядом, пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте, наполнившей комнату из-за задёрнутых штор. Его черты расплывались в полумраке, и от этого становилось только страшнее.

Тишина вокруг нас контрастировала с приглушённым гулом столицы за окном — отдалённые голоса торговцев, скрип колёс, чей-то счастливый смех. Вся эта обычная жизнь текла себе дальше, пока я оставалась запертой в клетке со своим личным кошмаром.

Я сглотнула ком в горле и нарушила тишину, повторив его же собственный, недавний приём.

— Кхм-кхм, — демонстративно прокашлялась, звучно и резко.

Тень в кресле шевельнулась, и я увидела, как на лице безмолвного надзирателя медленно расползается улыбка — не весёлая, не дружелюбная, а хищная, полная молчаливого торжества и какого-то... любопытства? Затем он плавно, почти лениво, закинул ногу на ногу и скрестил руки на груди, откинувшись на спинку кресла. Поза полного контроля, превосходства и наглого спокойствия. Его правый ботинок начал ритмично покачиваться в воздухе, размеренно, как маятник, отсчитывающий секунды моего заточения.

Бессильная злоба горячей волной ударила в виски. Он играл со мной и наслаждался этим.

— Что, Валуа прислал вас меня прикончить? — голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Или просто полюбоваться на диковинку? Я слышала, у аристократов странные вкусы.

Ни звука в ответ, только качающийся ботинок. Улыбка не сползла с его лица.

— Как вас зовут-то, хоть? — сменила тон. — Или у всех псов Валуа клички вместо имён?

Молчание. Его глаза, невидные в тени, чувствовались на мне как физическое прикосновение — холодное, изучающее. Я стиснула зубы. Любопытство криминалиста вступало в схватку с яростью. Кто он? Молчаливый фанатик? Идеальный солдат? Социопат, получающий удовольствие от чужого дискомфорта?

— И вам, воину, — сделала ударение на этом слове, — нравится такая работа? Сторожить безоружную девушку, пока настоящие преступники разгуливают на свободе? Где же ваша честь, ваша доблесть? Или Ловцы Душ опустились до роли тюремных надзирателей?

Ни единой эмоции в ответ, только эта чёртова улыбка и покачивающийся ботинок. Он даже не моргнул, словно я была не человеком, а надоедливой мухой, жужжание которой он научился игнорировать.

Терпение лопнуло. Резко, одним движением, я вскочила с кровати и рванула шнур у окна. Портьера с громким шелестом взметнулась вверх. В комнату сразу же ворвался вечерний солнечный луч, золотой и пыльный, ударивший прямо в лицо моему тюремщику, от чего лицо наконец можно было рассмотреть.

Светлые, почти соломенные волосы, коротко стриженные, но непокорно падающие на высокий лоб. Глубоко посаженные глаза холодного, серого цвета. И в них — не злоба, не тупое послушание, а старая, въевшаяся боль. Она светилась изнутри, парадоксальным образом сочетаясь с его наглой, расслабленной позой. Тело, мощное и подтянутое, выдавало в нём не кабинетного служаку, а человека, который привык работать — или сражаться — физически. Широкие плечи, рельефный пресс, угадывающийся под тканью мундира. И шрам — небольшой, бледный, аккуратный на левой скуле, идущий от самого уголка глаза. «Получен в ближнем бою, лезвием, — мгновенно проанализировал мой мозг. —Не стал залечивать магией. Значит, либо гордится им, как отметиной воина, либо... не доверяет магам».

Надзиратель моргнул, привыкая к свету, но его улыбка никуда не делась. Напротив, в свете дня она казалась ещё более вызывающей. Вымуштрованный солдафон, идеальный продукт армейской системы.

Я стояла перед ним, заложив руки за спину, чтобы он не видел, как они дрожат, и впивалась в него взглядом, пытаясь пробить эту броню молчаливого высокомерия. Он напоминал мне сразу всех и никого: холодной расчётливостью — Дамиэна, но без яркой искры жизни; готовностью к насилию — худших преступников из моего мира, но облагороженный какой-то своей, извращённой концепцией долга.

Мы молча смотрели друг на друга: я — с вызовом, он — с тем же самым раздражающим спокойствием. Его ботинок продолжал мерно покачиваться. Тиканье часов где-то в углу комнаты сливалось со стуком моего сердца.

И в этот момент раздался резкий, требовательный стук в дверь.

Покачивание ботинка мгновенно прекратилось, а тело, секунду назад расслабленное, напряглось, как у хищника, уловившего новый звук. Улыбка исчезла, сменившись маской мгновенной готовности, серые глаза скользнули с меня на дверь, оценивая угрозу.

Ни один из нас не пошевелился. Стук повторился — на этот раз громче и нетерпеливее.

— Леди Алиса? Это магистр Гримоальд, архивариус Дома Пылающего Свитка! Я по поручению следствия! Прошу впустить меня для уточнения деталей!

Голос за дверью звучал слащаво и в то же время напористо. Я бросила взгляд на своего молчаливого тюремщика, но тот, казалось, снова погрузился в состояние абсолютного безразличия. Его ботинок возобновил мерное покачивание, а взгляд устремился в пространство где-то над моим плечом, словно Гримоальд и его стук были не более чем докучливой мухой.