Снова посмотрел, и во взгляде мелькнуло нечто, похожее на одобрение:

— И тут появилась ты — идеальный подозреваемый. Чужестранку с непонятными мотивами легко было заманить в тот дом и перенести сюда. Подстроил всё так, чтобы все решили: это ты убила кронпринца. А потом... потом увидел, как дядя вцепился в тебя, и понял — всё можно переиграть изящнее. Зачем пачкать руки самому, если можно стравить двух идиотов и остаться в стороне?

«Двух идиотов». Валуа и... меня?

— Ты... изолировал себя в Доме Белых Лилий... — прозвучало попыткой ухватиться за хоть какую-то логику в этом безумии.

— Конечно. Чтобы снять все подозрения. Чтобы выглядеть жертвой. Это была главная роль — принц-страдалец, за которого все переживают. А грязную работу выполняли мои агенты и тот старый болван Гримоальд, которого держал на коротком поводке. Он думал, что служит Валуа. Наивный.

Каждое его слово убивало во мне что-то важное — веру, надежду, само понимание добра и зла.

— Но Кайл... — имя сорвалось сдавленным стоном. — Он же твой брат! Вступился за тебя! Пытался защитить!

Лицо Дамиэна окончательно окаменело.

— Кайл был обычным солдафоном. Полезным, мощным инструментом, пока слепо верил в долг и семью. Но когда начал задавать вопросы, когда встал между мной и целью... стал разменной монетой. Удачно, что влюбился в тебя и вы вдвоём начали это идиотское расследование. Ещё больше втягивали Валуа в ловушку, заставляя паниковать и делать ошибки. А его смерть... — сделал паузу, — стала идеальным финалом для образа. Герой, павший из-за родного отца. Красиво, не правда ли?

Во рту встал ком. Снова увидела Кайла — его пустые глаза, последний окровавленный вздох. Всё оказалось частью сценария, хладнокровно спланированного и исполненного.

— А отец? — прошептала, цепляясь за последнюю соломинку. — На суде... был таким сильным...

Усмешка Дамиэна стала самым ужасным, что доводилось слышать.

— Заметила, как он «возмужал»? — передразнил мысли. — Прямо рычал, как лев. Хех. Уже давно пустая оболочка. Контролирую с помощью препаратов и заклинаний несколько лет. Каждое слово, каждый жест на суде — это был я. Говорил его устами, посадил дядю его руками. Удобно, не находишь?

Последняя опора рухнула. Весь суд, победа, триумф правосудия — всё оказалось его режиссурой. Мы стали марионетками в этом театре ужасов.

— Вот и всё, Алиса, — подвёл черту, разводя руками. — Теперь я герой. Оба брата — умный и верный — в могиле. Отец — марионетка. А Валуа... — сладострастно растянул паузу, — изолирован на острове Магнолий. Прекрасное место, не правда ли? Вечное забвение. Когда приготовления завершатся, тихо исчезнет оттуда и станет тем самым «катализатором» для моего перерождения. Моего апофеоза.

Стояла, парализованная леденящим душу ужасом. Это превосходило даже смерть Кайла — тогда оставались боль, отчаяние, горе. Теперь же наступило полное, тотальное уничтожение всего, во что верила. Все действия, попытки бороться, всё, казавшееся правильным, — всё оказалось предсказанным, просчитанным и использованным этим монстром. Была не героиней, не спасительницей. Всего лишь пешкой — глупой, наивной пешкой, которую использовали и выбросили за ненадобностью.

Взгляд его выражал почти физическую скуку.

— Я от тебя устал, идиотка, — повторил без тени злобы, просто констатируя факт. — Вот и всё. Да, было забавно поиграть, но после сегодняшней ночи стало ясно — ты себя исчерпала.

Разбитое сердце предприняло последнюю жалкую попытку защититься.

— Стой... прошу, — голос предательски дрожал, наполняясь слезами. — Разве между нами не возникло ничего... настоящего? Хотя бы на мгновение?

Рассмеялся — громко, от души, отчего кровь застыла в жилах.

— Ха-ха, что? — смотрел будто на сумасшедшую. — Совсем тупая? Я же притворялся, разве не понятно? Хотя ладно, понимаю тебя, — лицо приняло снисходительное выражение, от которого затрясло. — Моя актёрская игра достойна столичного театра. Да и мозги явно соответствуют телу, в котором оказалась. Иначе не объяснить такую наивность.

Это стал финальный удар, добивший всё человеческое внутри. Увидела себя его глазами — глупой, доверчивой дурочкой, которую так легко обвести вокруг пальца.

— Но... — попытка что-то сказать утонула в комке, застрявшем в горле.

— Хватит, — голос внезапно стал тихим и острым, словно лезвие бритвы. В нём не осталось ни насмешки, ни снисхождения — лишь стальная, неумолимая воля. — Ты меня утомила. Я. Устал.

Снова эти слова — те самые, что произнёс Император на суде. Окончательное подтверждение: отец действительно находился под полным контролем.

Взгляд его, пустой и безразличный, застыл на мгновение, будто невидимый механизм щёлкнул внутри. Решение было принято.

— Пора закругляться, — произнёс он, и рука с повелительным жестом взметнулась вверх.

Воздух, густой от лжи и предательства, наполнился запахом промёрзшей, нечеловеческой силы. Смотрела на этого прекрасного монстра, пока всё внутри кричало и цеплялось за последние жалкие обрывки иллюзий.

— Нет... подожди! — голос сорвался на визгливый, почти детский шёпот. — Дамиэн, прошу! Прошлая ночь... Разве и это был фарс? Разве между нами не возникло ничего настоящего? Ни единой капли?

Искала в его глазах хоть искру, хоть тень той нежности, что жила в них несколько часов назад, когда руки снимали боль, а губы шептали столь желанные слова. Вспоминала тепло его кожи, дыхание на шее, чувство полного растворения и безопасности. Этого нельзя было подделать. Нельзя!

Медленно, с преувеличенным терпением, опустил руку и вздохнул, словно усталый взрослый, утомлённый детскими капризами.

— Ты не унимаешься, да? — в голосе вновь зазвучала ядовитая усмешка. — Хочешь знать правду? Хорошо. Ты была... экспериментом. Интересно было проверить, смогу ли изобразить привязанность, сыграть любовь так, чтобы поверила искушённая в расследованиях девушка. И знаешь что? Оказалось до смешного легко. Так жаждала ласки, так нуждалась, чтобы кто-то прижал к груди и сказал, что всё будет хорошо, что проглотила любую ложь. Самая дешёвая шлюха из квартала развлечений трахается куда лучше и хотя бы не закатывает глазки, как героиня из романтических романов, которые продаются на базаре по медяку за книгу.

Каждое слово становилось ударом ножа — тупым, разрывающим душу в клочья. По щекам текли горячие беспомощные слёзы, а он смотрел на них с откровенным презрением.

— А больше от тебя никакой пользы и нет, — заключил он, и в тоне вновь зазвучала та самая стальная, неумолимая нота. — Пора закругляться. Я. Устал.

Снова эти слова. Фраза, произнесённая его отцом на суде, обретала теперь свой истинный, чудовищный смысл. Не просто жест дряхлого монарха, а пароль — признак того, кто на самом деле дёргает за ниточки. В тот миг окончательно, до самого дна, осознала всю глубину его власти и собственного падения.

Инстинкт самосохранения, до этого подавленный шоком, наконец прорвался наружу. Рванулась с места, не думая ни о чём, кроме бегства, попытки отползти, спрятаться. Но куда? Площадка оставалась открытой и пустой, а лестница — единственный путь к спасению — находилась за его спиной.

Не успела сделать и двух шагов, как из сжатой в щепоть ладони Дамиэна вырвался сгусток живой, пульсирующей тьмы. Небольшой, размером с кинжал, он двигался с такой скоростью, что не оставалось времени на реакцию. Острая жгучая боль пронзила правое плечо, вырвав крик. Взгляд упал на торчащий из плоти тонкий холодный шип из чистой тени — не твёрдый, а извивающийся, словно живой, впивающийся в мышцы, с чёрными паутинообразными прожилками, расходившимися во все стороны. Боль оказалась не просто физической — леденящей, высасывающей последние остатки воли.

Пошатнувшись, отступила к самому краю площадки — пятки нависли над пустотой. За спиной гудел ветер, зовущий в объятия смерти.

— Пора полетать, «любимая», — голос прозвучал прямо в сознании, холодный и безразличный. — Не волнуйся, ненадолго. Превратишься в красивую лепёшку там, внизу. Будет на что посмотреть стражникам.