Он перевернул на бок, и мы лежали, глядя друг другу в глаза, пока тела сплетались в немом танце. Его рука скользнула между ног, и прикосновение, наконец достигшее самого сокровенного, сохраняло ту же неторопливую внимательность. Он не вторгался, пальцы скользили по нежной, налитой кровью коже, изучая складки, находя те места, от которых сознание уплывало, а тело выгибалось в немой мольбе. Слышала собственные прерывистые вздохи, тихие стоны, которые невозможно было сдержать. Видела, как его глаза темнели, наполняясь такой голодной страстью, что становилось одновременно страшно и блаженно.

В его взгляде читалось не просто вожделение, но благоговение перед происходящим между нами. Пальцы творили настоящее волшебство, высекая искры из тела и разжигая внутри медленный, тлеющий пожар, готовый вот-вот вспыхнуть ослепительным пламенем. Отвечала тем же — рука скользнула между тел, отыскала его твёрдое, горячее, пульсирующее и сжала. Глухой, гортанный стон вырвался из груди, веки сомкнулись, а на лице застыла гримаса наслаждения и муки.

Лежали, дыша в унисон, полностью поглощённые друг другом. Мерцающий свет свечи отбрасывал на стены гигантские переплетённые тени. Звуки — сдерживаемое дыхание, влажный шёпот кожи о кожу, тихие стоны, прерывистое повторение его имени — сливались в странную первобытную музыку, настоящий гимн плоти и чувственности. Воздух наполнился густым, тяжёлым ароматом воска, пота и сексуального возбуждения, похожим на самый дорогой наркотик.

Оказались на самой грани. Каждая клетка тела требовала воссоединения, жаждала, чтобы он вошёл и положил конец этой сладкой пытке. По тому, как напряглось его тело, как пальцы впились в бедро, стало ясно — он находился там же. На острие. Готовый переступить последнюю черту, за которой исчезают все тени и остаётся лишь чистая животная правда двух тел, жаждущих друг друга. В его тёмных, бездонных глазах прочла немой вопрос, и во взгляде, должно быть, читался столь же ясный и страстный ответ. Мгновение, растянувшееся в вечность, повисло между нами, наполненное гулом крови и трепетом последних барьеров, готовых рухнуть.

Мир сжался до точки кипения, до белого шума в ушах и огненной спирали, закручивающейся в глубине живота. Его тело стало единственным горизонтом, дыхание — воздухом, а имя, сорвавшееся с губ сдавленным хриплым стоном, — единственной молитвой. Мы висели на самой грани, на том хрупком, невыносимом пороге, где два тела готовы были слиться воедино, растворив все мысли, страхи и призраки прошлого в чистом животном экстазе. Уже чувствовала его напряжение, готовность, тот немой вопрос, на который всё существо отвечало пламенным, безоговорочным согласием.

И в этот миг, когда время замерло, готовое рухнуть под натиском плоти, раздался звук. Резкий, невыносимо громкий в оглушительной тишине комнаты, скрип половицы в коридоре — прямо за дверью. Он впился в сознание, словно нож в горло. Ледяной клинок, рассекающий горячую, плотскую пелену желания.

Мы замерли, словно нас выплеснули из раскалённого котла страсти в ледяную воду реальности. Сердце, ещё секунду назад бешено колотившееся в унисон с его, провалилось в пустоту, замерло, а затем рванулось с новой, панической силой. Дамиэн застыл над моим телом, все мускулы напрягшись до каменной твёрдости. Его дыхание, ещё недавно горячее и прерывистое у самого уха, остановилось.

Видела, как преображается его лицо: исчезала нежность, испарялась страсть. Обычно мягкие и задумчивые черты заострились, превратившись в маску холодной, безмолвной ярости. В глазах, ещё мгновение назад тёмных от желания, вспыхнул ледяной, убийственный огонь, это была не досада и не смущение — настоящая ярость хищника, у которого отняли добычу. Гнев мужчины, чьё интимное пространство, крошечное убежище, так грубо и нагло нарушили.

Не проронив ни слова, он одним резким, отточенным движением поднялся с кровати, оторвав своё тепло и оставив тело внезапно холодным и беззащитным. Не потупил взгляд, не попытался прикрыться. Его обнажённая фигура в полумраке напоминала скульптуру, высеченную из мрамора гнева. Наступив на штаны, лежащие на полу, натянул их на бёдра одним движением и, даже не застёгивая, направился к двери длинными, решительными шагами.

Я не могла пошевелиться, не могла издать звука, просто лежала, прижимая к груди скомканное одеяло, чувствуя, как по обнажённой коже бегут мурашки стыда и осознания происходящего.

Дверь с громким, протестующим скрипом распахнулась, ударившись о стену.

В проёме, застигнутый врасплох словно школьник на месте преступления, замер Кайл. Его лицо побелело как полотно, а широко раскрытые глаза отражали гремучую смесь шока, боли и какого-то детского, животного испуга. Застыл на полпути, всей позой выражая отчаянное желание исчезнуть, раствориться в темноте. Попытался что-то произнести — лишь губы беспомощно задрожали. Сейчас от его обычного облика не осталось и следа — вся его солдатская бравада испарилась.

— Я... я просто шёл на кухню... — прозвучало жалкое, неубедительное бормотание, потонувшее в звенящей тишине.

Дамиэн не шелохнулся. Стоял, заполняя собой весь дверной проём, его полуобнажённое тело являлось воплощением презрительного вызова. И тогда на лице расплылась улыбка — не добрая и не смущённая, а наглая, ядовитая ухмылка, в которой не было ни капли веселья, лишь ледяная, уничтожающая насмешка — что-то, совсем не похожее на него.

— Да? — голос прозвучал на удивление мягко и сладко, словно предлагал чашку чая. — А я думал, ты хочешь к нам присоединиться. Мы не против.

Эффект оказался сокрушительным, будто хлопнули дверью прямо в лицо. Увидела, как Кайл буквально пошатнулся от этих слов и его лицо исказилось гримасой такого оскорблённого, такого глубокого, почти детского унижения, что сердце упало. Смотрел на брата, и в глазах читалось не просто возмущение — там зияла рана, старая, незаживающая, в которую только что вонзили раскалённый нож и провернули.

В этот момент что-то щёлкнуло внутри. Стыд, унижение, ярость — всё смешалось в единый клубок, с силой вытолкнувший из оцепенения. Волна жара залила лицо, перехватывая дыхание. Больше не могла оставаться здесь — обнажённой, разгорячённой, превращённой в предмет этого грязного, похабного спектакля, разыгрываемого двумя братьями.

Резким, почти судорожным движением сорвалась с кровати, шершавые и холодные половицы обожгли босые ступни. Взгляд упёрся в бесформенную груду одежды на полу — рубашка, штаны, лёгкое исподнее. Символы недавней невинности и интимности, так грубо растоптанные.

Наклонившись, сгребла всё в охапку и принялась одеваться. Пальцы отказывались слушаться, дрожали и путались в шнуровке рубашки, но не останавливалась. Каждое прикосновение ткани к коже жгло подобно ожогу, напоминая о ласках, так внезапно прерванных. Чувствовала на себе их взгляды — испепеляющий яростью взгляд Дамиэна и растерянный, наполненный болью — Кайла. Не поднимала глаза, лишь торопливо застёгивала, поправляла, пытаясь восстановить хоть какие-то барьеры между обнажённым телом и внезапно враждебным миром.

Одевшись наспех, с отвращением ощущая, как ткань прилипает к разгорячённой коже, направилась к двери. Движения вышли порывистыми, резкими, полными слепой ярости — шла, не видя ничего перед собой, сквозь багровую пелену унижения.

С силой оттолкнула Дамиэна, всё ещё застывшего в проёме с омерзительной ухмылкой. Он не ожидал этого, отшатнулся, и в его глазах мелькнуло удивление. Затем прошла мимо Кайла, прижавшегося к косяку, будто пытаясь стать меньше, невидимым — чего у него, конечно, не получилось. От Ловца Душ тянуло перегаром и холодным потом отчаяния.

Я выскочила в тёмный, холодный коридор, сделала несколько шагов и обернулась. Оба стояли в освещённом дверном проёме — два брата, разделённые теперь не только долгом, но и этим грязным, невысказанным сексуальным напряжением, ревностью и обидой. Смотрела на них, и вся накопившаяся ярость, разочарование и боль вырвались наружу хриплым, сорванным от сдерживаемых слёз криком, эхом раскатившимся по каменным стенам: