В горле подкатил тошнотворный ком, желудок сжался в болезненном спазме. Всё существо затрясла мелкая, неконтролируемая дрожь, заставляющая зубы выбивать дробь. Это был уже не просто ужас, а физиологическое отвращение, смешанное с леденящей душу болью, от которой мир на мгновение погрузился во тьму.

«Помощь. Срочно нужна помощь»

Мысль пронеслась подобно спасительной искре в наступающем мраке. Пришлось отползти от Кайла к телу Валуа. Разум отказывался верить, что этот человек, этот чудовищный паук в центре коварной паутины, способен на что-то полезное, однако инстинкт оказался сильнее.

— Проснитесь! — собственный голос прозвучал хрипло и неестественно громко в оглушающей тишине. Вцепившись в плечи, облачённые в дорогую ткань, принялась трясти безжизненное тело. Голова беспомощно болталась. — Проснитесь! Помогите ему! Ведь это ваш сын!

Ответом оставалось лишь ровное, спокойное дыхание. Почти с яростью вжала пальцы в его шею под челюсть, пытаясь нащупать пульс. Ритм оказался ровным, сильным, без малейшего намёка на учащение. Он был жив. Совершенно невредим. Тогда как его сын, собственная плоть и кровь, верный солдат и наследник, лежал всего в трёх шагах, истекая кровью из ран, полученных ради этого спасения.

Острая, жгучая волна бессильной ярости подкатила к горлу. Отшвырнула его руку прочь, и тело мягко откатилось, безропотное и бесполезное.

И тут взгляд упал на другую фигуру, распластавшуюся поодаль у основания почерневшего, обугленного стеллажа, вокруг которого веером разметались древние свитки и фолианты. Стройное тело в таком же чёрном костюме. Дамиэн.

— Дамиэн! — крик, полный новой, свежей надежды, эхом разнёсся по мёртвому залу.

Тело лежало на животе, лицо оставалось скрытым. Но плечо внезапно дрогнуло — он пытался подняться. Опираясь на локти, предпринял слабую, неуверенную попытку приподнять грудь. Каждое движение выдавало адскую, сковывающую боль. Пытался перевернуться, чтобы увидеть происходящее, помочь, но измождённое магическим напряжением и последствиями взрыва тело не слушалось. Мускулы на спине напряглись до предела, и из груди вырвался короткий, хриплый звук — не крик, а стон существа, выжатого до предела. Тогда из сжатых губ выплеснулась и растеклась по серому камню короткая алая струйка. Рухи подкосились, и он безвольно, с глухим стуком, рухнул лицом в пыль, окончательно затихнув.

Ещё одна дверь захлопнулась. Ещё один луч надежды погас. В груди что-то оборвалось с болезненной чёткостью.

Окинула взглядом окружающий хаос в тщетной попытке найти хоть кого-то, хоть одну живую душу, способную помочь. Тела Ловцов Душ застыли в причудливых позах: кого-то привалило обломками, кто-то замер в неестественных, угловатых положениях. Большинство оставались недвижимы.

Но один из стражников — раненый, с тёмным кровавым пятном на боку — сидел, прислонившись спиной к обломку мраморной колонны. Шлем съехал набок, открывая не по годам молодое лицо, побелевшее от потери крови. И в этот миг наши взгляды встретились.

Ожидала увидеть ненависть, злобу, жажду мести. Однако в его глазах читался лишь животный, первобытный ужас — перед сокрушительной силой, разметавшей отряд, перед предательством Феордана, перед немыслимым масштабом произошедшего кошмара. Уловив что-то в моём взгляде, он дёрнулся. С рычанием, в котором смешались боль и страх, оттолкнулся от колонны, ухватился за магический арбалет — но не для атаки, а чтобы с грохотом швырнуть его на пол. Затем, прижимая руку к ране и прихрамывая, пустился наутек. Неуверенные, спотыкающиеся шаги быстро растворились в тёмном зеве одного из уцелевших проходов.

Он сбежал. Бросил своего лорда, товарищей, нас. В паническом, всепоглощающем ужасе.

И в этой оглушительной, воцаряющейся тишине, которую нарушало лишь потрескивание угасающих заклинаний, до сознания наконец дошла простая и чудовищная истина.

Мы остались одни. Помощи ждать было неоткуда.

Паника оказалась непозволительной роскошью. Ей на смену пришло нечто иное — холодная, ясная, почти отстранённая решимость. Вновь пришлось надеть маску, перестав быть человеком и превратившись в старшего криминалиста на месте преступления, в медика на поле боя, где единственным пострадавшим оказалась вся вселенная, сузившаяся до тела одного умирающего мужчины.

Отползла от бессмысленной фигуры Валуа, возвращаясь к Кайлу. Теперь предстояло смотреть на него как на проблему, требующую решения. Как на рану, которую необходимо остановить. Как на объект, нуждающийся в стабилизации. Позволить себе думать о нём как о Кайле — том, что стоял у ручья с извинениями, сжимал кулаки от ярости, чья спина служила мне долгое время единственной опорой в этом хаосе, — означало неминуемо сломаться.

Пальцы, липкие от его и, возможно, чужой крови, предательски дрожали. Пришлось сжать их в кулаки, вонзая ногти в ладони, пока острая боль не пронзила туман отчаяния.

«Соберись. Действуй», — прозвучал в сознании чужой, ледяной голос.

Первым делом требовался материал — бинты, жгуты. Собственная одежда, этот маскировочный костюм — дар ночи, превратившийся в погребальный саван. Схватилась за рукав у запястья. Невероятно прочная, эластичная ткань, созданная выдерживать удары и трение, не поддавалась. Пришлось поднести руку ко рту, вцепиться зубами в край у плеча и дёрнуть головой, одновременно пытаясь надорвать материал о острый край каменного осколка. Раздался неприятный, сухой звук рвущихся волокон. Ткань поддалась не сразу, превратившись в бахрому, и потребовалось снова и снова дёргать, рыча от напряжения, пока рукав наконец не отделился с тихим щелчком растянутых нитей. Второй дался чуть легче. Сняв оба, ощутила, как оголённые руки покрываются мурашками от ледяного, мёртвого воздуха Склепа.

Теперь предстояло наложить жгут. Правое бедро. Рана выглядела ужасающе, но, казалось, не задевала главную артерию — иначе кровопотеря оказалась бы фатальной за минуты. Или уже стала таковой? Нет, нельзя было допустить этой мысли. Обмотала один рукав высоко на бедре, выше страшного разрыва. Кожа под тканью оказалась холодной и влажной. Затянула узел, вложив в это движение всю силу отчаяния, использовав обломок магического арбалета в качестве закрутки. Ткань впилась в плоть. Кровотечение из раны замедлилось, превратившись из пульсирующего потока в медленное, ленивое сочение. На мгновение дикий, иррациональный прилив надежды охватил — получилось!

Но взгляд невольно потянулся к главной, самой чудовищной ране на боку. Туда, где зияла настоящая мясорубка из плоти и осколков. Жгут здесь оказался бесполезен — требовалось прямое давление. Набила второй рукав обрывками ткани от капюшона, скомкала в тугой бесформенный ком и, сжав зубы, прижала к ране.

Эффект оказался мгновенным и ужасающим. Из груди Кайла вырвался сдавленный, хриплый звук — нечеловеческий и оттого ещё более пугающий. Всё его тело, до этого лежавшее пластом, вздрогнуло и выгнулось в мучительном спазме. Спина оторвалась от пола, мышцы налились каменной твердостью, чтобы затем бессильно рухнуть обратно. По серому лицу прокатилась гримаса такой немой, всепоглощающей агонии, что дыхание перехватило.

— Прости! — голос сорвался на визгливый, почти детский шёпот. Слёзы, которые тщетно пыталась сдержать, хлынули ручьём, смешиваясь с потом и пылью. — Прости, мне нужно... Держись, пожалуйста, держись!

Давление не ослаблялось, хотя сквозь пальцы уже сочилась тёплая, липкая жидкость, пропитывающая ткань. Напоминало попытку заткнуть пробоину в тонущем корабле — безнадёжную, тщетную.

И в этот миг он застонал. Тихо. Это был не крик, а всего лишь выдох, наполненный такой осязаемой болью, что её можно было потрогать. Веки дрогнули, потом медленно, с невероятным усилием, приподнялись.

Он смотрел на меня. Взгляд казался затуманенным, плывущим, будто меня видели сквозь толщу мутной воды. В тех серых омутах, всегда таких острых и ясных, теперь бушевала настоящая метель из боли и шока. Но, к ужасу, в них не читалось ни капли удивления, ни тени вопроса о случившемся — лишь смутное, тяжёлое понимание. Он знал. Знал всё с самого начала. Губы шевельнулись, безуспешно пытаясь сложиться в слово, и из них вырвался лишь беззвучный, кровавый пузырь.