Слова обрушились подобно удару обухом по голове. Мир поплыл перед глазами. Воспоминание воскресило уставшее, но доброе лицо Дамиэна в Зеркальном зале, то, как он встал между мной и Тенью, его искреннюю заботу. Единственный, кто видел во мне не ведьму, инструмент или проблему, а просто человека. Теперь же он находился там, куда направился человек, замешанный в убийстве стражника и, возможно, связанный с Тенью. Беззащитный, запертый в «лечебнице», окружённый чужими людьми.

Ледяная дрожь, пробежавшая по спине и сковавшая мышцы, сменилась совершенно иным чувством. Не просто страх или сочувствие — нечто глубоко личное. Чистая, беспримесная ярость. Ярость от осознания, что этот последний островок нормальности в новом, безумном мире пытаются уничтожить. Что из-за нашего расследования, из-за копания в грязном белье, под удар попал тот, кто меньше всего этого заслуживал.

Взгляд, встретившийся с глазами Кайла, застал в них уже не прежний ужас — ему на смену пришла жгучая, стальная решимость. И та же самая решимость начала наполнять изнутри, превращаясь из стороннего наблюдателя в участника событий. Это больше не было чьей-то личной миссией или слепым следованием за хозяином, дёргающим за поводок.

Медленный, очень чёткий кивок стал ответом. Глаза, должно быть, говорили сами за себя — железная хватка на плечах ослабла. В этом жесте он увидел не пассивное согласие пленницы, но понимание союзницы.

— Бежим, — прозвучало тихо, но достаточно громко, чтобы быть услышанным.

В тот же миг поводок исчез. Превращение из животного на привязи в человека, выбравшего свою сторону, совершилось. И двое, объединённые общей целью, рванули по коридору — успеть, во что бы то ни стало успеть спасти того, кто, возможно, являлся душой этой жестокой семьи и последней надеждой в этом аду.

Стремительный вход в знакомое помещение с телепортационными пьедесталами вызвал странное ощущение дежавю. Всего несколько часов назад здесь приходилось стоять, дрожа от страха и непонимания, чувствуя себя щепкой, брошенной в неукротимый поток неизвестности. Теперь страх никуда не исчез, став вечным спутником, но к нему добавилось нечто иное — лихорадочная, почти личная целеустремлённость.

Кайл не сбавил скорости. Подобно снаряду, он пролетел через зал и взошёл на каменный диск пьедестала, над которым висела табличка с изящной вязью: «Дом Белых Лилий». Ни просьб, ни приказов — лишь резкий, отточенный жест протянутой руки. Раскрытая ладонь с напряжёнными пальцами, взгляд, лишённый малейших следов сомнения или неловкости, наполненный лишь стальной, неумолимой срочностью. И ответом стало мгновенное, без тени колебания, вложение своей руки в его.

Пальцы сомкнулись вокруг запястья с такой силой, что кости отозвались глухим хрустом. Никакой нежности — лишь солдатский захват, говорящий о решимости не потерять товарища в бою. В этом заключалась своя, странная честь. Не принуждение, как в прошлый раз, а обеспечение связи при полном осознании добровольного следования.

Резкий рывок — и спина с силой прижалась к его груди, вновь ощутив сквозь одежду напряжение мышц и исходящий жар. Но на сей раз не осталось места смущению. Не было ни мгновения для анализа странной смеси страха и притяжения, рождаемой этой близостью.

Мир вновь поплыл, теряя твердь под ногами. В висках забилась навязчивая пульсация, в глазах вспыхнула ослепительная белизна. Знакомая, противная тошнота подкатила к горлу, но на сей раз не встретила сопротивления. Вместо панического вцепления в спутника, как прежде, разум принял это падение, это растворение в слепящем вихре. Мысленный взор рвался вперёд — к цели, к Дамиэну. Его лицо, запечатлевшееся в памяти, стало якорем среди всепоглощающего света. Пугающая реальность происходящего теперь ощущалась иначе — это был наш общий с Кайлом страх, наш совместный бросок в неизвестность.

Всё завершилось столь же внезапно, как и началось. Свет погас, твёрдая поверхность вернулась под ноги, вызвав лёгкую потерю равновесия. Судорожный глоток воздуха принёс с собой совершенно иной запах.

Если в Доме Тайного Вздоха воздух представлял собой густой, сложный и ядовитый коктейль, то здесь он казался чистым, почти стерильным. Свежий аромат целебных трав — мяты, ромашки, нотки чего-то древесного и смолистого — витал в пространстве. Однако под этим чистым букетом сквозила сладковатая, почти приторная нота, напоминающая о больничной палате или усыпляющем зелье.

Осмотр окрестностей, всё ещё сопровождаемый лёгким головокружением, открыл разительные перемены. Хотя мы стояли на знакомом каменном пьедестале, окружение преобразилось до неузнаваемости. Вместо готических стрельчатых сводов и мрачных витражей взгляду открылись светлые, плавные арки, словно выточенные из белого песчаника. Стены украшали не руны, а изящные фрески с изображениями целебных растений, символов гармонии и жизни. Всё вокруг дышало покоем, умиротворением и тишиной. Тишиной, которая в наших с Кайлом напряжённых сердцах звучала оглушительно и зловеще.

Именно тогда внимание привлекла деталь, от которой по спине пробежали мурашки. Просторная приёмная оказалась абсолютно пустой. Ни стражников у входа, ни слуг, готовых принять гостей, ни даже случайного целителя, проходящего по своим делам. Никого. Мягкий свет лился из скрытых источников, озаряя пустующие скамьи и идеально чистый каменный пол. Это была не просто тишина — мёртвая, неестественная тишина, словно в храме, где забыли бога, или в операционной, где вот-вот должно начаться нечто ужасное.

Кайл уже спрыгнул с пьедестала — движение бесшумное и плавное, словно у большого хищника. Правая рука сама собой легла на рукоять кинжала за поясом. Застыв в напряжённой позе, он вслушивался в тишину, взгляд скользил по аркам, уводящим вглубь здания. Вся его фигура выражала готовность к бою, к взрыву насилия в этом царстве показного спокойствия.

И тогда звук прорезал тишину.

Приглушённый. Женский. Крик.

Длившийся меньше секунды, он оборвался так внезапно, словно кому-то заткнули рот ладонью или... перерезали горло. В нём не слышалось ярости — лишь чистый, немой ужас.

«Мы опоздали?» — пронеслось в голове ледяной, отчаянной мыслью. Сердце провалилось куда-то в пятки.

Но тело среагировало быстрее разума. Кайл уже рванул вперёд, в сторону, откуда донёсся звук. Бросок за ним последовал без раздумий — ноги сами понесли по скользкому каменному полу. Холодный металл браслета на запястье давил на кожу, напоминая о жалком, ни на что не годном в настоящей схватке, но единственном крошечном клочке контроля.

Новый вихрь хаоса, ещё более страшный, поглотил обоих. На сей раз на кону стояла не только собственная жизнь, но и того, кто для нас перестал быть разменной монетой в игре, превратившись в человека, ради которого стоило бороться.

Красные стены

Короткий, обрывающийся крик, пронзивший тишину, заставил Кайла рвануть с места, превратив в тёмный смерч, несущийся по белому коридору. Ни единой секунды на раздумья — лишь животный импульс бежать, не отставать, не оставаться одной в этой давящей стерильной пустоте. Пришлось помчаться следом, чувствуя, как сердце колотится в такт общему отчаянному бегу.

Это место, казалось, было создано для того, чтобы сводить с ума. Дом Белых Лилий не имел ничего общего с виденным ранее. После сумрачной готики дворца и зловещего хаоса Дома Тайного Вздоха пронзительная, яркая белизна резала глаза. Свет лился отовсюду — с потолка, из стен, — холодный, безжалостный, не оставляющий теней, будто выжигающий саму возможность укрыться. Идеально гладкие стены, начищенные до блеска полы — всё сливалось в ослепительное, бесконечное пространство, где терялось чувство направления и времени.

Воздух оставался густым и обманчивым. Верхняя нота — резкий, химический запах антисептика, въедливый и тошнотворно чистый. Но под ней, словно гниющая подложка, сквозила сладковатая, приторная вонь — помесь аромата усыпляющих трав, пота, болезней и отчаяния. Этим воздухом невозможно было надышаться — лишь подавиться.