— Есть у меня чуть-чуть, — сказал я. — Сейчас привёз всякого-разного. И Тиэко возьмёт. Йогуртов всяких…

— Что такое «йогурт»? — спросил отец.

— Как наш «снежок», только с фруктами-ягодами и в красивой упаковке, а не в стеклянной бутылке. Стаканчиками можно потом играться.

— А! Ты привозил! Нормально, да! Лапши этой ихней! Э-э-э… Как её? Суб… Как, Надь?

— Сублимированной, — сказала мама-технолог рыбных продуктов.

— Во-во, — подтвердил отец.

— Да, ну, пап, — скривился я. — Какая лапша?

— Возьми, — настоятельно рекомендовал отец. — И соус этот ихний соевый к рису.

А вот на счёт соуса я с ним был согласен. Бутылки надолго хватало. Пластмассовая!

— И, да, напитков надо в пластиковых бутылках, — вспомнил я. — Свадьба же! Чем самогон запивать-то? Хе-хе… А потом в этих бутылках можно всё, что угодно хранить.

Я вздохнул.

— Долго ещё у нас не будет пластиковых бутылок, — подумал я и вспомнил, как в девяносто первом году привёз домой из Сингапура напитки в пластиковых бутылках и йогурты, и сколько было радости у сына. Да-а-а… Не скоро наступит изобилие двухтысячных, когда мы сможем пить свежемолотый кофе, в прикуску с сыром «пармезан» и жареным в микроволновке миндалём.

Кстати и то, и то у меня имелось. Вернувшись домой, я мелко намолол себе ямайского кофе средней обжарки, произведённого фирмой «Уэсима» и заварил его в чашке не очень крутым кипятком. Прикрыв кофе блюдцем, нарезал сантиметровыми кубиками сыр-пармезан, насыпал в плошку миндаль, налил в фужер сорокалетний «Мартель» и сел в кресло думать о своём житье-бытье.

Вообще-то, о нём я думал не только под коньяк и кофе с пармезаном и миндалём, как сегодня, но и просто так. Меня сильно смущало то, что я не видел себя в постперестроечный капиталистический период. А то, что после социализма в стране возникнет капитализм, я не сомневался.

Я здесь уже почти два года, а ничего не изменилось. Все доперестроечные игроки живы здоровы и некоторые очень даже неплохо себя чувствуют. Это я об Андропове. И если до смерти Брежнева ничего существенного в экономике СССР не случится, то, после неё можно просто сливать воду.

Да и не рассчитывал я на то, что Андропов справится с оккупировавшими страну масонами. Слишком много я о них знал, о масонах. В том прошлом-будущем, откуда я пришёл, о них можно было почитать хоть новую литературу, хоть старую. Да взять, хотя бы, резолюцию четвёртого Конгресса Коммунистического Интернационала, состоявшегося с 5 ноября по 5 декабря 1922 года, в которой было отмечено следующее.

«Принимая во внимание, что самый факт принадлежности к масонству независимо от того, преследовались ли при этом данном случае те или другие материальные, карьеристские и другие порочащие цели, свидетельствует о крайней неразвитости коммунистического сознания и классового достоинства, IV Конгресс признаёт необходимым, чтобы товарищи, которые принадлежали до сих пор к масонству и ныне порвали с ним, не могли в течение двух лет занимать ответственные посты в партии».

Один из лидеров Коминтерна, лидер Болгарской Коммунистической партии Георгий Димитров подчёркивал, что «масонские ложи в настоящее время… шпионская и предательская агентура».

В СССР стали активно бороться с масонами с двадцать пятого года, а с двадцать шестого масонство было запрещено официально. Причём, масонство в Российской империи запрещали четыре императора: Екатерина II, Павел I, Александр I и Николай I. При этом Екатерина II и Павел I объявляли запреты «в частном порядке», доводя до сведения руководителей масонских лож о своей воле, а указ Александра I от 1 августа 1822 года был официально опубликован. Николай Первый не стал издавать принципиально новый указ, а дал шанс тем, кто не сознался в членстве в тысяча восемьсот двадцать втором году, при условии, что они раскроют всю свою тайную деятельность. От чиновников и дворян вновь потребовали письменных обязательств. Однако мало кто из масонов раскрылся.

Вот и я думал:

— А не создать ли мне масонскую ложу? Не секту, как говорил Андропов, а ложу. Они же тоже основаны на мистике и эзотерике. А что такое эзотерика, как не то, чем я сейчас занимаюсь? Ведь эзотерика — это про то, что скрыто от обычного, поверхностного взгляда. Само слово происходит от греческого esoterikos — «внутренний». Изначально так называли знания, которые передавали только узкому кругу посвящённых — от учителя к ученику. А я чем занимаюсь?

Конечно, передав знания, я не передам умения. Но и нефиг! Мы ещё, считай, дети. Пусть растут над собой, стараются. Глядишь и дойдут до чего-нибудь. А не дойдут сами, научу пользоваться моими амулетами, заговорами-приворотами. Но это лет через десять. А пока пусть растут над собой. Двигаются по карьерной лестнице.

— Хм, — под коньяк думалось лучше.

Не то что я не практиковал такое «кофепитие», но сегодня вдруг я понял, что это реально может получиться.

У меня уже получилось перевернуть по-своему и советское каратэ и музыкальную культуру. Мои песни ушли в народ и народ танцевал под «ритмические» песни на русском языке типа: «Скворец», а не «маршировал» под иностранный хард рок, типа «Смок он зэ вотэ». И слушал народ уже сейчас хорошие песни, да…

И получилось с помощью Андропова и Ирины Юрьевны. И почему же не пользоваться возможностями дальше? Но не для себя, а для других. Для своих единомышленников?

— Хм! Единомышленников чего? — подумал я. — Масоны — агенты влияния в пользу какого-нибудь государства. При царях-императорах масонских лож было сотни, но подчинялись они не единому центру, а кто Франции, кто Англии, кто Швеции, кто Германии. А какую цель нам противопоставить той, что ставит перед нами компартия СССР? Всемирное равенство-братство? Пролетарии всех стран соединяйтесь? Так это — то же самое. Молодёжь такой целью не зацепишь. Молодёжь хочет учиться, веселиться и жениться. И если для первых двух пунктов условия имеются, кроме денег, то с третьим проблемы. Нет жилья.

— Так, э-э-э… Может быть закрутить уже сейчас Молодёжное строительство? — подумал я.

Мне-то, вроде как, и не нужна квартира, у меня их две, но это и хорошо. Если уж тот у кого, хм, «всё есть» — радеет за справедливость — значит он достоин вести за собой «сплочённые ряды строителей коммунизма»…

— Хм, — подумал я. — А не сплотить ли мне эти ряды официально? Хм. И не возглавить ли? Комсомол? Партия? Хм. Почему нет? Почему бы и не да? Сейчас у нас комсорг группы Сашка Баскаков. Но он с радостью передаст бразды правления в другие руки. Погорячился он, соглашаясь, и сейчас страдает. А я… И в школе был комсоргом класса. До девятого. Потом «зажинихался», да. Это в той жизни. Хм… И в этой тоже. Учусь я сейчас хорошо. Пионер — всем ребятампример… Так что… И-и-и… Что мне делать на молочном комбинате после распределения? Гайки крутить? Не люблю я с железяками общаться. Не моё. Мне бы ближе к народу… Спорт — да, а инженер с меня никакой. Или в менты податься? Так я, вроде как, по другой линии… Хм… Не хотел же в комитет идти. Всё равно ведь забросят куда-нибудь…

Только сейчас я понял, что уже сплю.

Свободного времени у меня было хоть отбавляй. Отчёт я уже написал и даже подписал у главного инженера, но продолжал по утрам появляться на заводе. Заезжал по пути на пляж, отмечался и ехал дальше. Сегодня я решил с утра ехать в крайком комсомола. Поговорить на счёт «Приморских струн». Я накануне связался с Высоцким и мы с ним немного поговорили.

— Привет, — поздоровался со мной инструктор по культуре, который время от времени мне названивал.

— Ты чего? Что-то случилось? Не приедет? — инструктор резко взволновался.

Я приподнял ладони, успокаивая.

— Приедет, — сказал я. — Вчера разговаривали. Только надо получше подготовиться. Не будет он выступать в филармонии, а поэтому, представляешь, сколько народу соберётся в заключительный день?

Инструктор, высокий парень лет двадцати семи с высоким «профессорским» лбом, с правильными чертами лица, посмотрел на меня, прищурив глаза.