— Через «передок» они и управляют мужиками, — мелькнула мысль. — Не зря евреи своих жён царям подкладывали. Те ещё, хм, кабалисты-чернокнижники. Понимают толк в управлении. Сталин сильно их опасался. А всё равно они… А! Ладно! Не моё это дело! Тут с Гришкиной судьбой бы что-то сделать, а со страной и влиянии на неё масонов-кабалистов пусть Юрий Владимирович разбирается.

По моему «плану-графику» первой стояла встреча в местном КГБ. Зашёл в управление, предъявил удостоверение, назвал фамилию. Дежурный позвонил по телефону. Через пять минут спустился лысоватый худощавый гражданин в сером костюме и белой рубашке с комсомольским значком.

— Хм! Ну, да! Нормальное прикрытие. Не все у нас граждане в костюмах ходят. А вот комсомольские вожаки, те — да.

«Комсорг» посмотрел моё удостоверение. Дёрнул бровью, прочитав звание, спросил:

— Документы о регистрации брака с собой?

Я кивнул, не спрашивая, зачем они ему понадобились. По нашим японским документам и консульской справке, мне во Владивостоке выдали наши — советские. И они уже зарегистрированы в краевом КГБ, как и моё ходатайство о выдаче разрешения на проживание Тиэко по месту моей прописки.

— Пошли к руководству.

Пошли к руководству.

— Не знаю, о чём думают на Лубянке, присылая такие «письма», но мы проведём досмотр, как обычно тщательно, — сказало «руководство».

— Досмотр проводит таможня, — подумал я, но промолчал.

— Чего молчишь, сержант? Почему такие привилегии твоему грузу?

— Старший сержант, — подумал я, но сказал иное. — Не моё дело рассуждать. По званию не положено. И я не в курсе на счёт привилегий. И не знаю, что увидит таможенник при тщательном досмотре. И стоит ли ему это видеть? И главное, стоит ли видеть это хозяину груза, который обязан присутствовать при досмотре.

— Ты дерзкий, старший сержант, — сказал начальник находкинского КГБ. — Если служишь в центральном аппарате, значит думаешь, что можешь мне хамить?

В семьдесят девятом году начальником Отдела Управления КГБ СССР по Приморскому краю по городу и порту Находка был Николай Иванович Дерябин — круглолицый, лысоватый, грузный, страдающий отдышкой полковник. Он продержится на этой должности до девяносто первого года. Нормальный мужик. Мы с ним контактировали в восемьдесят седьмом. Но это совсем другая история. Сейчас он пытался об меня вытереть руки.

— Зря вы так, Николай Иванович, — сказал я. — Понимаете же, что я обычный исполнитель, а не инициатор.

— Хм! Обычный… Восемнадцать лет едва стукнуло, а он уже старший сержант. Обычный он… На японке женился… Сюда тянешь. Теперь смотри за вами.

Хотел пообещать, что мы не будем в Находку ездить, но передумал. Будем ездить.

— Ладно, — сказал Дерябин и вздохнул. — Свободен, пока. И мой тебе совет, не зарывайся. А то он и там, и сям, и с Высоцким, и в фильме снимается, и чемпион мира по каратэ… Не много на себя берёшь?

Я вздохнул.

— Много, Николай Иванович. Но сколько нагрузили, столько и тяну.

— Что тебе от меня надо? — подумал я. — Если просто захотел познакомиться, так и скажи.

— Подпиши фотографию, — вдруг сказал Дерябин и пододвинул мой портрет, напечатанный в журнале «Советский Спорт» и аккуратно вырезанный из него.

— Дочка попросила, — со вздохом сказал начальник отдела управления КГБ по Находке. — Ты ей сердце разбил своей женитьбой. Всё рвалась во Владивосток приехать с тобой познакомиться, да я сказал, что ты на японке женился. Месяц, как плачет. Вот, решил ей подарок сделать.

— О, как! — подумал я и произнёс. — С девушками это бывает. Как написать?

Дерябин пожал плечами.

— Как зовут вашу дочь?

— Ирина, — буркнул он.

Я написал: «Жизнь прекрасна и многогранна, Ира» и расписался, поставив иероглиф «томо» — «друг».

— Что это за иероглиф? — спросил Дерябин, нахмурившись.

— «Друг» означает.

Полковник погрозил мне пальцем.

В таможню мне «разрешили» не ездить. Ну и ладно, подумал я и поехал к дяде.

— Привет, — поздоровался он, когда я, постучав, зашёл в его маленький кабинет и поздоровался.

— Прибыл? Молодец. Сам за рулём?

Я кивнул.

— Отлично. В восемнадцать лет иметь собственную машину — это надо суметь.

Дядька был высокий, по-мужски красивый, уверенный в себе имел прекрасную дикцию приятный баритон и манеры английского лорда. В его голосе я ни разу за всю жизнь, даже в детстве, не услышал ноток превосходства. Он всегда общался со мной, как со взрослым. Вот и сейчас он просто спросил:

— Как ты к пиву?

— Положительно.

— Тогда сходишь, купишь?

— Я купил уже, — сказал я. — Нашего… Разливного. Со старого пивзавода.

— Ты в нём уверен? — с интересом посмотрел на меня дядя Гена. — Они же его разбавляют водой из колонки.

— Не-е-е, — покрутил я головой. — Это точно не разбавленное. Прямо из штуцера высокого давления. У нас там ребята на практике. Да и так я беру прямо на выезде с пивзавода. Продавщица знакомая.

— Знакомые чаще всего и обманывают, — вздохнул дядька. — М-м-м… Ладно, рискнём здоровьем. Если не пойдёт, у меня коньяк есть.

— И у меня есть, — сказал я.

— А у меня есть салями, — улыбнулся дядька.

— И у меня есть салями, — сказал я, тоже улыбаясь.

— Хе-хе-хе… С тобой стало ещё интереснее общаться, племяш. Мы стали говорить на одном языке. Твоя мама немного рассказала о твоих приключениях в Японии, но я же понимаю, что ты ей всего не рассказывал… Расскажешь?

— Обязательно.

— Я ждал тебя и почти все дела закончил. Через полчаса поедем домой. По твоему вопросу завтра с утра переговорим. Я предварительно уже озвучил вопрос. Если пограничники дадут добро, то проблемы не будет.

— Пограничники уже дали добро, — сказал я и протянул Геннадию Николаевичу бумаги с «волшебными рунами» подписей.

— Ну разве это не магия, — подумал я, когда увидел, как у родственника приподнялись брови.

— Серьёзно всё у тебя, — сказал он и через короткую паузу спросил. — Как же тебя угораздило на японке жениться?

— Стреляли, — сказал я, пожимая плечами.

Дядь-Гена засмеялся.

— Хе-хе-хе… Ладно. Запустить тебе машину? В быков-коров поиграешь? Или в спички?

— Скучно. А шашки на вашей «Искре» ещё не появились?

— Нет. Но ждём-с.

— Я лучше вздремну немного в машине. У друга пообедал плотно.

— Ну, вздремни. Ты на синей?

— Ага, — сказал, кивнув, я и вышел.

Мы попили с дядь-Геной пива с салями и солёным арахисом, который я привёз из Японии лично для него. Я знал, что он любил пиво и коньяк, и будет долго их любить. Годов до девяностых, когда уедет в Грецию, и перейдёт на виски. Пили мы с ним алкоголь впервые, и поэтому коньяк «Наполеон» в коробке я вручил не ему, а «на всякий случай для руководства».

Дядь-Гена посмотрел на меня одобрительно.

— Правильный ход, — сказал он. — Обязательно передам. Кино-то успели снять?

— Успели. А японцы пусть нашу версию обрабатывают. Глядишь, именно совместный фильм и выйдет.

— Хм! Интересно, какой из тебя артист кино получится? — улыбнулся он.

— Да никакой! — улыбнулся я. — Разве я играл? Я делал то, что умею, и как бы сам действовал, если что. Там, практически, нет комбинированных съёмок. И каскадёров нет. Мы сами все драки исполняли. Дублей было много, да. Чтобы всё срослось.

— Хм! Всё равно…Перед камерой держать себя трудно. Хотя, ты и в детстве был артист. Помнишь, как вы с Ирой нам кукольный театр показывали?

— Помню, да, — покивал я. — Да и в школе не стеснялся стихи читать, книжки, со сцены петь. И сейчас… Хе-хе… Мы в том году в Высоцким, так на Шаморе выступили, что в этом году уже заколебали вопросами: будем, не будем выступать? Все в крайком комсомола звонят, а оттуда мне.

— И как, ха-ха, — дядь-Гена хохотнул, — Будет Высоцкий на Шаморе этим летом?

— В сентябре, — пояснил я. — Вроде, будет. А после этого мы с ним на Бикин поедем. Месяцок поковыряем-помоем песочек.

— Да-а-а… Богатая у тебя впечатлениями жизнь, — сказал дядя Гена и покрутил головой.