Я посмотрела на человека в серой рубашке и мне действительно понравилось, как он стоит. Три секунды, обычные три секунды, которые случаются с каждым человеком в любом баре мира.

И сразу после этого во мне поднялась такая вина, что я едва не задохнулась. Флориан встал. И сделал шаг назад.

— Тогда иди, — сказал он.

— Пожалуйста, — сказала я.

— Иди.

— Флориан.

— Иди, Адель.

Я схватила его за рубашку. Двумя руками, за ткань на груди, как хватаются утопающие.

— Скажи, что любишь меня.

Он молчал.

— Просто скажи, что любишь меня, и я пойду. Скажи, и я всё сделаю, слышишь? Одно слово.

Он смотрел мне в лицо. И сказал:

— Нет.

Он не сказал «не люблю». Он просто не дал мне того, за что можно было держаться. Я отпустила его рубашку.

Человека в серой рубашке звали как-то, но он мне не назвал, потому что здесь не называют. Я подошла к нему и сказала: здравствуйте. Он обернулся, и у него оказались светлые глаза и очень усталое лицо, и он улыбнулся мне вежливо и без всякого нахальства. Мы поговорили минут пять. Он был нормальный.

Вот это надо записать отдельно и жирно: он был совершенно нормальный человек. Он не давил, не подмигивал, не клал руку. Он спросил, впервые ли я здесь. Он рассказал, что приехал два часа назад и что собирался уезжать.

Он был, наверное, единственным приличным человеком в моей жизни за тот вечер, и я использовала его как инструмент.

В какой-то момент он посмотрел на меня внимательнее и спросил:

— Ты в порядке?

— Да, — сказала я автоматически.

Я знала, что Флориан это слышит. Он стоял в четырёх метрах у стены. Он ничего не сделал. Человек в серой рубашке чуть наклонил голову.

— Точно?

И вот здесь я обернулась. Я обернулась и посмотрела на Флориана через весь зал. Он стоял у стены, засунув руки в карманы, и смотрел прямо на меня, и не двигался. Я повернулась обратно.

— Да, — сказала я.

Мы пошли к лестнице. Я плакала. Молча, ровно, без всхлипов, просто у меня текло, и я вытирала это тыльной стороной ладони, и мужчина рядом со мной видел это и шёл молча.

На нижней ступеньке он остановился.

— Слушай, — сказал он. — Если ты не хочешь, то не надо. Правда. Мне не сложно просто выпить и разойтись.

— Хочу, — сказала я.

Он посмотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул, и мы пошли наверх.

Наверху был тот же коридор. Ковровая дорожка, прижатая латунными прутьями. Шесть или семь дверей. Темнее, чем внизу. Я оглянулась один раз, у последней ступеньки. Флориан стоял внизу, у подножия лестницы. Он не поднялся. Он не двинулся. Он стоял и смотрел вверх, и лица я не видела, потому что свет падал сзади. Я отвернулась и прошла ещё четыре шага.

Мужчина остановился у второй двери справа и взялся за ручку. Потом посмотрел на меня и отпустил.

— Ты открой, — сказал он. — Мне так спокойнее.

Я положила ладонь на ручку. Латунь была холодная. Это первое, что я почувствовала: латунь под ладонью, вытертая до зеркального блеска тысячей чужих рук, и то, какая она холодная, хотя в коридоре было душно.

Я стояла и смотрела на свою руку. И у меня в голове, откуда-то из самого низа, всплыла фраза.

Если бы ты была моей, вечер закончился бы в тот момент, когда ты сказала «нет».

Я стояла с рукой на ручке и слышала этот голос, тот самый, спокойный, ровный, произносящий это не мне в лицо, а куда-то в сторону двери.

Первое. Не третье.

И следующее, что я подумала, было очень простое, и оно пришло целиком, без подготовки.

Я уже сказала «нет». Не этому человеку. Ему. Внизу, в зале, полтора часа назад, своим собственным голосом: «А я нет». Я сказала это чётко, с первого раза, взрослому мужчине, который меня слышал и который мне ответил «знаю». А потом я села обратно, и сорок минут торговалась, и десять минут искала причину в себе, и выбирала мужчину, и уговаривала себя, что это всего одна ночь.

Я своими руками взяла собственное «нет» и превратила его в «да». Никто меня не держал. Никто не двигал мою руку. Никто не клал ладонь мне на бедро. Я сделала это сама, за полтора часа, при помощи очень хороших аргументов.

Я сняла руку с ручки. Латунь осталась холодной. Ладонь нет. Меня начало трясти так, что я не могла вдохнуть. Я стояла в коридоре, хватала ртом воздух и не могла, и в глазах потемнело по краям.

Мужчина в серой рубашке подхватил меня под локоть.

— Эй. Эй, тихо. Сядь.

Я замотала головой.

— Простите, — выговорила я. — Простите. Простите, пожалуйста.

— Всё нормально.

— Простите.

Я вырвала руку и пошла по коридору обратно. Я не помню, как спускалась. Помню, что на середине лестницы увидела его внизу и что он уже шёл мне навстречу.

Я прошла мимо. Я прошла мимо него, через весь зал, к двери, мимо карточного стола и мимо камина, и люди расступались, потому что по моему лицу было всё видно.

Он пошёл следом. Не бегом. Он не схватил меня за руку, не окликнул, не перегородил дорогу. Я услышала его шаги за спиной в холле и развернулась.

— Не иди за мной!

Я закричала это так, что сорвала голос. Он остановился. Мгновенно. В трёх метрах. Мы стояли в холле. Женщина за столиком с телефонами смотрела в пол.

— Ты хотел посмотреть? — сказала я. — Посмотрел? Доволен?

Он молчал.

— Я чуть не... — У меня перехватило. — Я стояла там с рукой на ручке. Я стояла там и уговаривала себя. Ради тебя. Опять. Я опять чуть не сделала это ради мужика!

И он сказал:

— Знаю.

Я замерла.

— Что?

— Знаю, — повторил он.

— Что ты знаешь?

Он шагнул ближе. Один шаг.

— Поэтому мы здесь, — сказал он.

Я не поняла. Я, честное слово, секунд пять просто не понимала слов. Я смотрела на него и ждала продолжения.

А потом поняла. И стало хуже.

Вот это самое непонятное и самое отвратительное во всём, что со мной было: в ту секунду, когда до меня дошло, что меня не бросают, мне стало не легче.

Мне стало в десять раз хуже.

— Ты знал, — сказала я.

— Да.

— С самого начала вечера?

— Да.

— Шкатулка?

Он не отвёл глаз.

— Шкатулка настоящая.

— Ты подарил мне шкатулку, которую делал полтора года, и через сорок минут привёз меня сюда.

— Да.

— Ты не собирался меня бросать.

И вот здесь он сказал то, после чего я поняла, что ничего не кончилось.

— Если бы ты вошла в ту комнату только потому, что боялась меня потерять, собирался.

— Что?

— Ты слышала.

— Повтори.

Он повторил.

— Если бы ты вошла туда ради меня, мы бы закончились сегодня.

Я стояла и смотрела на него.

— То есть это был не спектакль, — сказала я.

— Нет.

— Ты всерьёз?

— Абсолютно.

— А если бы я не остановилась? — сказала я.

— Ты остановилась.

— А если бы нет?!

Он ответил не сразу.

— Тогда сегодня был бы последний вечер, когда ты называла меня своим мужчиной.

— Ты позволил бы мне туда войти?

Пауза.

— Нет, — сказал он.

Я моргнула.

— Что значит нет?

— Я бы пошёл следом.

— Зачем?

— Вытащил бы тебя оттуда.

Вот тут у меня закончилось терпение окончательно.

— Тогда в чём, мать твою, смысл всего этого?! — заорала я. — Ты мне тут устраиваешь, я полтора часа стою и разваливаюсь, я чуть не залезла в чужую постель, а ты бы всё равно меня вытащил?!

— Да.

— Тогда зачем?!

И он ответил. Спокойно, ровно, в трёх метрах, в холле чужого дома, при женщине, которая смотрела в пол.

— Наши отношения закончились бы в ту секунду, когда ты вошла бы туда ради меня, — сказал он. — Но я не позволил бы тебе сделать то, за что ты потом ненавидела бы себя. Это разные вещи.

— То есть ты бы меня бросил.

— Да.

— Но сначала вытащил бы.

— Да.

— Почему?

И он сказал:

— Потому что перестать быть твоим мужчиной и перестать о тебе заботиться это не одно и то же.

Я закрыла лицо руками.