Я не оглядывалась. Впереди были Небеса, и мама, ради которой я была готова пройти даже туда, где нас никто не ждёт. В убежище самого Михаила.

Глава 18

Даэмон

Нижний ход Цитадели пах пеплом и старой кровью, и я шёл первым, потому что не мог сбавить шаг. Стены здесь были вырублены в камне так давно, что на них не осталось ни одного угла — только тёмные, зализанные временем повороты. Я шёл, а Печать на запястье тянула назад, к Майе, как натянутая нить, и это было странно: не больно. Тепло.

За спиной у меня она дышала ровно. Не сбивчиво, не испуганно. Я чувствовал её упрямство. Густое, спокойное, как вода под коркой льда. Оно растекалось по нашей связи и оседало у меня в груди чем-то почти приятным.

Мне это нравилось. Она вообще мне нравилась. Нравилось, что она не ноет, не цепляется за рукав и не спрашивает каждые пять минут, а получится ли. Нравилось, как она сжимает кулаки, когда злится. Как поджимает губы, когда решает что-то важное. И как смотрит — прямо, без боязни, чтобы не случилось.

Я и раньше замечал, что она красивая. Но теперь это замечание стало чем-то другим — не мыслью, а привкусом на языке, от которого не хочется избавляться.

Мы свернули за поворот, и я замедлил шаг ровно настолько, чтобы она поравнялась.

— Майя.

— Что?

— Когда всё закончится, — я смотрел вперёд, не на неё, — когда вернём твою душу и спасём твою маму… нам надо поговорить.

Она глянула на меня снизу вверх. В полумраке её серые глаза казались почти чёрными.

— О чём?

— О нас.

Она споткнулась. Чуть-чуть, на ровном месте, но я заметил. И почувствовал, как по Печати полоснуло чем-то коротким, горячим, тем что спрятано глубоко внутри нас.

— Ты серьёзно сейчас? — спросила она.

— Серьёзнее некуда.

— Мы вообще-то идём на Небеса, где нас ждут Ищейки, ангелы и, возможно, пара неприятных разговоров с архангелом. А ты про «нас».

— Поэтому и говорю сейчас, — я усмехнулся. — Вдруг там, наверху, нам не дадут договорить.

Она замолчала. Но я чувствовал, как внутри у неё всё сжалось и разжалось, сжалось и разжалось — будто она решала, разрешить себе это или отложить на потом.

— Ладно, — сказала она наконец. — Договорились. Вернём маму — и поговорим. Сразу.

Сзади раздалось короткое покашливание. Азазель, который всю дорогу делал вид, что рассматривает стены, смущённо потёр затылок.

— Я, конечно, всё слышал, — буркнул он. — Но можете не отвлекаться. Я постараюсь идти так, чтобы не мешать.

— Ты и не мешаешь, — бросил я.

— Ну и отлично, — он помолчал. — Так держать, Даэмон.

Я не ответил. Только улыбнулся краем рта, и улыбка эта вышла неожиданно доброй для меня самого.

Дальше мы шли молча, и это молчание вызывало тревогу. Я думал, как всё будет. И старался не думать о том, что у нас может не получиться.

У выхода из нижнего хода Азазель глянул вверх, туда, где за каменным сводом угадывался серый свет Пустоши.

— Вверх без приглашения, — протянул он. — Мой любимый вид спорта.

— Любимый вид спорта у тебя, судя по шраму, — отозвался я, — это проигрывать с достоинством.

— Один раз проиграл, — хмыкнул он. — Зато с каким достоинством. Теперь Падший, если ты не заметил.

Майя фыркнула. Коротко, сквозь зубы, но я услышал. И от этого звука на душе, как ни странно, стало легче.

А потом мы вышли к разрыву.

Здесь, у самой границы, воздух был уже не серым — он дрожал, как марево над раскалённым камнем, и от него тянуло тем самым, что я ненавидел больше всего. Чистотой. Светом. Тем, от чего меня когда-то вывернуло наизнанку и вышвырнуло вниз.

Я остановился.

Сам не заметил, как замедлил шаг, но Майя заметила. Она подошла ближе, заглянула мне в лицо.

— Ты напрягся, — сказала она тихо. — Что-то не так?

Я хотел ответить — но слова застряли где-то в горле. Там, наверху, была не только война, не только Михаил, не только Ищейки. Там была Вера. И я не знал, как рассказать о ней Майе. Не сейчас. Не по дороге на Небеса, когда у неё и так не осталось ни одной спокойной минуты.

Я должен был сказать. Понимал это так же ясно, как понимал, что рана на боку откроется раньше, чем мы дойдём до первого зала. Но нужные слова рассыпались, как пепел под пальцами.

— Всё нормально, — сказал я.

— Врёшь.

— Не время.

Она посмотрела на меня долго. Потом вдруг шагнула ближе — и прижалась. Без слов, без объяснений. Просто ткнулась лбом мне в плечо и замерла.

Я обнял её. Неловко, одной рукой, потому что вторая всё ещё ныла. Она не отстранилась и блаженно улыбнулась, ощутив моё тепло.

— Я тебе потом расскажу, — сказал я ей в макушку. — Всё расскажу. Обещаю.

— Сначала мама, — ответила она глухо.

— Сначала мама.

Где-то рядом Азазель тактично отвернулся к стене и сделал вид, что изучает трещину в камне.

А я стоял, обнимал Майю и впервые за несколько тысяч лет верил, что всё действительно будет хорошо.

А потом мы шагнули в разрыв — и всё стало белым.

Воздух ударил меня, как лезвие. Не в лицо — изнутри. Сначала он резал, как стекло, по гортани, по лёгким, по ранам. Потом вдруг стал сладким, светлым, невыносимо чистым, и меня вывернуло этой чистотой — так, что я согнулся пополам и упёрся ладонями в колени.

Перед глазами плыло. Я чувствовал, как Печать на запястье раскаляется, как будто кто-то прижал к коже раскалённую монету. А потом — хуже. Я почувствовал, как что-то за спиной, там, где топорщились чёрные крылья, начинает жечь не огнём, а светом. Не болью — перерождением.

Крылья. Они белели.

Печать меняла меня. Вопреки Михаилу, вопреки приговору, вопреки всему, чем я стал. Путь искупления, о котором шептались падшие, был мне не нужен. Я проходил свой собственный.

— Даэмон? — Майя схватила меня за плечо. — Даэмон, ты в порядке?

Я разлепил веки. Она стояла рядом и щурилась, дышала ртом, её глаза блестели.

Какая же она красивая.

— Не хуже, чем обычно, — прохрипел я.

— Выглядишь так, будто тебя сначала сварили, а потом решили поджарить.

— Меня, что-то меняет. Похоже пророчество начинает сбываться. Всё нормально, идём.

Майя огляделась. Вокруг расходился белый свет, и в нём проступали своды — высокие, холодные, без единой тени. А потом она выдала то, что думала о Михаиле. Вслух. Не выбирая слов.

Я слушал, как она честит архангела, и чувствовал, как по губам расползается улыбка. Она всегда была свято уверена, что ангелы — это нечто светлое, эталонное, то, к чему стоит тянуться. А по сути — злодеи, обряженные в белоснежные перья, с вечными счётами друг к другу и с холодным блеском в глазах.

— Ты и есть тот хороший ангел, — сказал я, когда она выдохлась. — Из тех, в которых ты верила. Только крыльев у тебя пока нет.

Она замолчала. Посмотрела на меня так, будто я сказал что-то, за что стоит ударить или обнять. В итоге не сделала ни того, ни другого. Только резко отвернулась, пряча глаза, и буркнула в сторону:

— Разберёмся и с крыльями.

Азазель, стоявший чуть поодаль, вдруг засуетился. Я заметил, как его пальцы быстро скользнули под плащ, пряча что-то. Второй медальон. Я уже знал, зачем он ему. Я видел этот блеск краем глаза и чувствовал, как холодок пробежал по спине.

— Первый у меня, — сказал я негромко. — Второй у тебя.

— Если разминёмся, — Азазель глянул исподлобья, — только так сможем друг друга найти. Если что — мой клинок на вашей стороне. Всегда.

Майя переводила взгляд с него на меня, и я видел, как в ней боролись два чувства: благодарность и страх. Страх за нас.

— Азазель, может тебе не стоит так рисковать ради нас? — спросила она, и голос её прозвучал мягче, чем она хотела.

Азазель помолчал. Потом медленно с чувством сказал:

— Нет, ребята. Вы слишком дороги мне. Это и моя мечта. Больше всего на свете я хочу, чтобы ваше пророчество изменило этот мир. Не на чью-то сторону. А в лучшую сторону. Это моя надежда. Одна на двоих — с моим погасшим клинком.