Она открыла рот, чтобы ответить.

И тут фонарь над нами вспыхнул и погас навсегда.

Глава 3

Майя

Если бы мне кто-нибудь утром сказал, чем закончится этот день, я бы рассмеялась ему в лицо. Нет, правда. Я, Майя, которая верит в расписание, конспекты и то, что всё в жизни можно разложить по полочкам, — и вдруг танцую с зачёткой у открытой форточки и ору в темноту «Халява, приди!».

Но давайте по порядку.

После того как Таисия ушла, цокая каблуками по чердачной лестнице, я ещё долго сидела на полу комнаты 99 и смотрела на слово на подоконнике. MEMORIAM. Оно не давало мне покоя. Не потому что было страшным. А потому что казалось знакомым. Как мелодия, которую слышал в детстве, а теперь не можешь вспомнить, откуда.

Потом я всё-таки взяла себя в руки. Ну, как взяла. Попыталась.

Сначала — телефон. Мама не отвечала. Я набрала ещё раз, прижала трубку к уху, послушала длинные гудки и сбросила. Не буду паниковать. Мало ли, связь плохая. Или телефон разрядился. Или она спит. Спокойно, Майя.

Потом — курсовая. Я открыла письмо из деканата и честно попыталась понять, что за новая тема. Тема называлась так, будто её придумал человек, который ненавидит студентов и всё живое. «Влияние стрессовых факторов на регенеративные процессы в живых тканях». Я перечитала трижды. Потом закрыла письмо. Потом открыла снова. Потом поняла, что за вечер мне это не выучить, даже если я продам душу.

Вот. Тогда-то я впервые и подумала о душе. В шутку, конечно. Тогда ещё в шутку.

До вечеринки оставалось несколько часов, и я честно собиралась на неё не идти. Я даже набрала Алексу сообщение. Потом стёрла. Потом набрала другое. Тоже стёрла. Потом представила, как Таисия стоит рядом с ним в клубе, кладёт руку ему на плечо и смеётся — так, как умеет только она: вроде бы мило, а на самом деле оскал. И что-то во мне щёлкнуло.

Нет. Ну уж нет.

Я вскочила, распахнула окно и выставила в форточку зачётку.

— Халява, приди! — крикнула я в темноту. — Пожалуйста!

За спиной, у меня в голове, раздался мой собственный смех. Да, я это сделала. Да, мне двадцать, а не восемь. Да, внизу, кажется, кто-то обернулся.

Зачётка похлопала страницами на ветру и вернулась ко мне, как птица, передумавшая улетать. Халява, видимо, была занята.

Тогда я пошла дальше. Соль через левое плечо. Пятак под пятку. Постучала по дереву — три раза, как учила бабушка. Нашла в телефоне примету, что нужно спать головой на север, и честно попыталась лечь. Потом встала. Потому что уснуть всё равно не смогла бы.

Я смеялась над собой, но продолжала. Отчаяние — это вообще смешно, если посмотреть со стороны. А если смотреть изнутри — то уже не очень.

И где-то между «пятак под пятку» и третьим кругом по комнате я вспомнила про перекрёсток.

О нём в общаге шептались так, что даже старшекурсники понижали голос. Говорили, там когда-то стояла старая церквушка, а потом её снесли, и место осталось пустым. Что там не работают фонари, не ловит связь, а собаки обходят стороной. И что если прийти туда ночью и написать на асфальте одно слово, то услышат. Кто услышит — никто не уточнял. Но в интернете, в глубинах форумов, которые ищут по запросу «студенческий ритуал, чтобы всё наладилось», всплывал один и тот же рецепт. Смешной. Древний. Со словом на латыни. MEMORIAM.

Я не кричала. Не плакала. Просто сидела и смотрела на слово на подоконнике.

Я не верила. Конечно, не верила. Но я весь день делала то, во что не верила: сыпала соль, кричала в форточку, звонила в пустоту. Так почему бы и нет?

Хуже уже не будет.

Вечеринка манила. Я представляла клуб, музыку, Алекса с его белой шевелюрой и улыбкой, от которой в груди теплело. Представляла, как вхожу — не как обычно, незаметно, а так, чтобы он обернулся. Чтобы увидел. Чтобы понял: я здесь. Я живая. Я не сломалась.

И в то же время внутри сидел липкий страх: завтра экзамен, защита, а я всё ещё не открыла ни одного учебника.

Я натянула джинсы, футболку, сунула ноги в кеды. Потом постояла у зеркала. Выглядела я так себе: бледная, с кругами под глазами, волосы распущены. Но глаза горели. Это я помню точно. Глаза горели, как у человека, которому уже нечего терять.

По дороге в клуб я должна была свернуть налево. Но на светофоре, сама не знаю почему, свернула направо. И пошла туда, куда ходить не стоило.

Перекрёсток встретил меня пустотой. Два шоссе, ни одного человека, лужа с дрожащим светом. Фонарь мигал жёлтым, как глаз, который не может решить — закрыться или смотреть дальше. Ветер таскал по асфальту фантик.

Я постояла на краю. Потом вытащила из кармана кусок мела, который стащила из аудитории ещё в прошлом семестре. И, опустившись на колени прямо в лужу, начала писать.

Рука дрожала. Круг вышел кривой. Буквы плясали. Но слово я вывела — глубоко, старательно, как будто от этого зависела моя жизнь.

MEMORIAM.

А потом я заплакала.

Не знаю, от чего. От усталости. От обиды. От того, что вместо вечеринки, где сейчас, возможно, Алекс и Таисия, я стою на коленях в луже и рисую мелом по асфальту, как маленькая. Слёзы катились по щекам, и мне было всё равно.

— Ну давай, — прошептала я в пустоту. — Кто там меня должен услышать? Явись. Помоги. У меня всё рушится, а я устала тащить это одна. Слышишь? Я устала!

Тишина.

А потом свет фонаря мигнул. Раз. Другой.

И из темноты, прямо из тени, которой вроде бы не было, вышел он.

Высокий. В чёрном костюме, который сидел на нём так, будто его шили под него одного. Длинный плащ шевелился от ветра, хотя ветер стих. А за плечами. Чёрные крылья. Не декорация, не бутафория. Настоящие. Живые. Они не шевелились, но я чувствовала, как от них исходит что-то тяжёлое, тёмное, и в то же время — странно знакомое. И рога. Витые, гладкие, как отполированное дерево.

Я моргнула. Он не исчез.

Моргнула ещё раз. Всё ещё стоял.

— Розыгрыш? — выдохнула я. — Это чей-то розыгрыш, да?

Тишина. Только ветер. И он — стоящий напротив, неподвижный, смотрящий на меня так, будто я — единственное, что он видит в этом мире.

Дальше всё было, как в тумане. Он говорил со мной, а я вроде бы и отвечала, но уже была на грани обморока. Очнулась лишь тогда, когда он задал волнующий меня вопрос.

— Ну что, Майя, — произнёс он. — Рассказывай, что у тебя стряслось.

Я открыла рот, чтобы ответить.

И тут фонарь над нами вспыхнул — ярко, до боли — и погас навсегда.

Темнота после вспышки была не страшной — она была ватной, как в комнате, где только что выключили свет, а ты ещё видишь перед глазами отпечаток лампы. Я стояла на коленях в луже и смотрела туда, где только что был он. Сердце стучало где-то в горле, а в голове вертелась одна-единственная мысль: «Так, Майя. Ты либо сошла с ума, либо… либо он настоящий».

— Ты ещё здесь? — спросила я в темноту. Голос получился сиплый.

— Здесь, — раздалось совсем близко. — Куда я денусь с перекрёстка, на который меня выдернули.

Я медленно поднялась. Джинсы промокли насквозь, с коленей текло. Я вытерла ладонь о бедро, но легче не стало.

— Я сплю?

— Нет.

Глаза привыкли к темноте, и теперь он был не тенью, а фигурой — высокой, слишком спокойной для места, где только что погас фонарь.

— Тогда, — я вдохнула поглубже, — у меня к тебе длинный список.

Он приподнял бровь.

— Список?

— Ты же сам спросил, что у меня стряслось, — я шагнула к нему, потому что если уж стоять лицом к лицу с существом из темноты, то не с колен же. — Стряслось всё. Абсолютно всё. И если ты правда можешь помочь, то я сейчас выложу. А если нет — то вали обратно в свою тень, у меня вечеринка горит.

Он смотрел на меня секунду. Потом другую. И вдруг запрокинул голову и рассмеялся — коротко, хрипловато, без злости.

— Ну ты даёшь, — сказал он. — Три века не слышал, чтобы смертная так разговаривала с падшим.

— Три века? — переспросила я. — Серьёзно?