Глава 6

Глава 6

Даэмон

Если бы мне кто-нибудь три века назад сказал, что я буду подниматься по лестнице общежития за заплаканной смертной, у которой нет души, зато есть ангельская сила и талант влезать в неприятности, — я бы рассмеялся тому бедняге в лицо. А теперь вот шёл. И не смеялся.

Лестница скрипела на все лады, как расстроенный оркестр. Пахло подгоревшей овсянкой, хлоркой и чужой усталостью — той, что въелась в стены за годы, пока студенты таскали сюда свои надежды и выносили обратно разочарования. Майя шла впереди, молча, и лишь иногда шмыгала носом. Спина прямая, подбородок вздёрнут. Она делала вид, что не плакала. Я не мешал ей делать вид.

— Комната девяносто девять, — сказал я, когда мы остановились у двери. — Это шутка?

— Нет, — она сунула ключ в замок. — Это моё счастье за полцены. Кто-то украл мои деньги.

— Кто?

— Если бы я знала, — она толкнула дверь, — я бы не ходила по перекрёсткам с мелом.

Дверь открылась мягко, без скрежета. Я шагнул следом и замер.

Внутри было тесно, высоко и криво. Скошенный потолок давил, стены сходились под неправильным углом, будто комнату рисовал человек, который никогда не держал линейку. Узкое арочное окно смотрело на восток, и в нём, как в раме, висела бледная ночная луна. Пыль осела на пол, на стол с учебниками.

И пахло здесь густо, остро, как перед грозой.

— И давно ты здесь живёшь? — спросил я.

— С сегодняшнего дня.

— А до этого?

— Была другая комната. Пополам с Лерой. Пока меня не вышвырнули за долги, — она поёжилась и обхватила себя за плечи. — Завтра экзамен и защита. А я даже новую тему не открывала.

Я медленно прошёл к окну. Воздух в комнате был плотный, наэлектризованный, и чем ближе к подоконнику, тем сильнее звенело под кожей. Что-то здесь было не так. Или, наоборот, так — так, как нужно мне. Я коснулся стены ладонью и почувствовал, как дрожит сама граница между мирами, тонкая, как лёд в ноябре.

А потом я увидел слово.

MEMORIAM.

Выцарапанное глубоко, старательно, каждым росчерком — как будто в него вложили больше, чем буквы. Я провёл пальцем по бороздкам. Камень был тёплым, как кожа, с которой только что убрали ладонь.

— Может, ты знаешь, что это? — спросила Майя за моей спиной.

— Память, — ответил я. — Или «помню». Смотря как прочитать.

Я обернулся. Она стояла у двери, сцепив руки, и смотрела на меня — не испуганно, а выжидающе, как смотрят на человека, от которого ждут правды.

— Ты точно ничего не знаешь об этом?

— Нет, — я покачал головой. — И это мне не нравится.

Я скинул плащ и повесил его на спинку стула. Потом отпустил морок — не весь, а ту часть, что сдерживала крылья и рога. Воздух вокруг дрогнул, по комнате прошла тёплая волна, и я наконец выдохнул. Крылья расправились за спиной, тёмные, тяжёлые, кончики перьев мазнули по стенам, подняли пыль. Рога снова стали видимыми. Майя вздрогнула, но не отшатнулась. Только смотрела, широко распахнув глаза.

— Ты… ты остаёшься здесь со мной… в одной комнате? — спросила она.

— Да.

— Но это же мой мир. Разве тебе не нужна «падшая» подзарядка или что-то вроде того?

— В том-то и дело, — я обвёл комнату взглядом, — что здесь мне всё преподнесли на блюдечке.

Она моргнула.

— В смысле?

— В прямом, — я прошёлся по комнате, трогая стены. — Это место не совсем в вашем мире. Оно смещено. Углы кривые, планировка неправильная, озон в воздухе. Здесь граница тоньше. Понимаешь, о чём я?

— Не очень.

— Это комната, созданная для таких, как я. В ней я могу не тратить силу. Быть тем, кто я есть, — я остановился и посмотрел на неё. — И знаешь, что самое подозрительное?

— Что?

— Что тебя поселили именно сюда. Оставили слово призыва на подоконнике. Создали условия, чтобы ты пошла на сделку. Написала MEMORIAM. И вызвала меня.

Майя нахмурилась. На её лице мелькнула тень — не страха, а того холодного понимания, какое приходит, когда все ниточки вдруг складываются в один узел.

— Думаешь, это подстроено?

— Думаю, что совпадений не бывает, — я прислонился к подоконнику. — Особенно таких. Кто-то подготовил всё заранее. Перекрёсток. Слово. Комнату. Тебя.

— Но кому это нужно? — она села на край кровати, и пружины жалобно скрипнули. — Кому нужна я?

— Хороший вопрос, — сказал я. — Ответ на него, боюсь, нам понравится ещё меньше, чем сам вопрос.

Майя молчала долго. Я видел, как в её глазах ворочаются мысли — тяжёлые, непривычные, как камни, которые ей пришлось тащить весь день. Потом она выдохнула и упала спиной на кровать, раскинув руки.

— Завтра экзамен, — сказала она в потолок. — И защита. Понимаешь? Меня завтра выгонят из университета.

— Не выгонят, — отозвался я.

— Откуда ты знаешь? — она приподнялась на локтях. — Ты что, уже починил мою жизнь?

— Нет. Но я в ней появился.

— Это не утешает.

— А должно, — я усмехнулся. — Падший ангел в твоей комнате. Разве не об этом мечтают все студентки накануне сессии?

Она фыркнула, но уголки губ дрогнули. Хорошо. Смеётся — значит, ещё живая.

А потом она снова стала серьёзной. Легла, подтянула колени, отвернулась к стене. Я услышал, как изменилось её дыхание — чаще, неровнее. Она не спала. Она думала о нём.

— Он сказал, что после выступления подойдёт, — тихо произнесла она, не оборачиваясь. — Что я другая. «Хорошая другая».

— И что?

— И пока он это говорил, я уже ему не верила, — она шмыгнула носом. — Нет. Верила. В том-то и беда. Верила, потому что очень хотела, чтобы хоть что-то в этом дне было моё.

Я промолчал. Утешать смертных, у которых разбито сердце, — не мой профиль. Я и со своим-то сердцем не разобрался за три века. А точнее — его давно нет. Выжгли вместе с крыльями.

— А теперь он целует Таисию, — продолжала Майя. — Ту самую, которая украла мои деньги, подстроила смену темы и, наверное, сплясала бы на моих похоронах. И знаешь, что обиднее всего?

— Что?

— Что я из-за него едва не продала душу. Дура. Какая же я дура.

— Не спорю, — сказал я. — Но душу ты, как выяснилось, продать не могла. Её у тебя нет.

Она резко повернулась и уставилась на меня.

— Это должно было меня утешить?

— Нет. Просто факт.

— Ты ужасно утешаешь, Даэмон.

— Я и не обещал.

Она снова отвернулась, но я успел заметить, как дёрнулся её подбородок. Не от слёз — от злости. Это хорошо. Злость — лучшее топливо. С ней можно дожить до утра.

Я стоял у окна и смотрел, как луна медленно ползёт по подоконнику, задевая светом выцарапанное слово. MEMORIAM. Оно не давало мне покоя, как заноза под ногтем. Кто-то очень тщательно всё подготовил. Кто-то знал, что Майя окажется именно в этой комнате. Что она дойдёт до отчаяния. Что напишет слово на перекрёстке. И что на зов явлюсь именно я.

Не просто «кто-то». Тот, кто знает обо мне слишком много. Тот, у кого есть доступ к старым ритуалам и к планировке человеческих общежитий. Тот, кто играет в долгую игру.

Ищейки? Нет. Они действуют грубее. Михаил? Возможно. Но зачем архангелу такая сложная комбинация? Проще было бы поймать с поличным нас обоих на перекрёстке.

— Ты опять молчишь, — пробормотала Майя.

— Думаю.

— О чём?

— О том, что нас кто-то свёл, — я посмотрел на неё. — И этот кто-то знал, что у тебя нет души, зато есть ангельская сила. Знал, что на зов приду я. Знал, что между нами вспыхнет Печать.

— И что это значит?

— Что мы не случайность, — я отошёл от окна. — Мы — чей-то план. И это мне очень не нравится.

Майя села, обхватив колени руками. В лунном свете её лицо казалось совсем бледным, а глаза — огромными и серыми, как утренний туман.

— А если тот, кто всё это устроил, — она замялась, — тот же, кто украл мои деньги?

— Вряд ли. Мелкие пакости — не его уровень.

— Тогда зачем ему я?

— Вот это, — я сел на подоконник, — мы и выясним. Утром.