Я замолчала. В коридоре повисла тишина, плотная, как вата.

Даэмон смотрел на меня. И в его глазах я прочитала то, от чего у меня похолодело внутри.

— Что? — прошептала я. — Я сделала, что-то не так?

— Во-первых, это ангельская песня, — медленно произнёс он. — Старинная. Из тех, которыми скрепляют души. Во-вторых, ты не просто перепутала слова, Майя. Ты собрала из неё и из этого «ритуала» такую ядрёную смесь, что вышло заклинание Печати. Настоящее. Рабочее. И, судя по всему, очень древнее, опасное и явно хранимое Небесами во главе с Михаилом.

Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Я ощущала холод и ощущение надвигающейся беды. Что же я натворила?

— Теперь давай по порядку. Откуда твоя мама знает ангельскую песню? — спросил он.

— Я не… я не знаю. Она всегда её пела.

— Вот именно, — сказал Даэмон. — А это значит, что твоя мама тоже связана с Небесами. Как и ты.

— Как? — вырвалось у меня. — Она же не заболела из-за меня? Из-за того что я что-то перепутала…

— Нет, — перебил он жёстко. — Её болезнь началась не из-за твоего ритуала. Это что-то другое. Что-то, что было с ней давно. Возможно, с рождения. Так же, как и твоя сила.

Я открыла рот, чтобы спросить что-то ещё, но не успела.

В дальнем конце коридора, у поста дежурной сестры, появились двое.

Они вошли тихо, как дым. Одинаковые серые плащи, серые лица, движения плавные и слишком синхронные, будто ими управляли одни невидимые нити. Я сначала приняла их за врачей, но потом увидела, как они наклонились к окошку, как замерла та самая сестра, которую заколдовал Даэмон, и как один из них поднял руку и провёл ладонью перед её лицом.

Сестра вздрогнула. Что-то в ней изменилось — будто слетела пелена.

И тогда тот, что был выше, медленно обернулся в нашу сторону.

— Твою же, — тихо выдохнул Даэмон.

Он вскочил со стула, схватил меня за руку и рванул в противоположный конец коридора. Я побежала за ним, не спрашивая ничего, потому что и так всё поняла.

Ищейки.

За спиной послышался звук, от которого у меня встали дыбом волосы на затылке: не шаги, а шелест, будто огромные крылья рассекли воздух.

— Не оборачивайся! — рявкнул Даэмон.

Я не обернулась. Я бежала, спотыкаясь, чувствуя, как его пальцы сжимают мою ладонь, а сзади накатывает холод — липкий, могильный, не имеющий ничего общего с обычным страхом.

Окно в конце коридора вспыхнуло и разлетелось вдребезги.

Даэмон сгрёб меня в охапку, шагнул прямо в осыпающееся стекло — и ночь проглотила нас.

Глава 12

Даэмон

Стекло взорвалось у меня за спиной, и в ту же секунду ночь рванула в лицо ледяным ветром. Майя вцепилась в меня так, что я почувствовал её ногти сквозь пиджак, но при этом не издала ни звука. Молодец. Всё, что нужно было знать, она поняла ещё в коридоре: если я побежал — значит, оставаться нельзя.

Мы рухнули в темноту, и я развернул крылья.

Они ударили по воздуху с глухим хлопком, как парус, поймавший шторм. Нас швырнуло вверх, к самому краю чёрных крыш, и я прижал Майю к себе, ловя телом потоки, уходящие от земли. Сзади, из разбитого окна, уже поднимались двое — без крика, без взмаха, будто их вытягивал на небо сам холод, которым от них тянуло.

— Держись, — выдохнул я ей в макушку.

— Держусь, — отозвалась она, и голос у неё был неожиданно твёрдый.

Ищейки шли за нами ровно, как две серые стрелы. Они не нагоняли сразу — расходились в стороны, зажимая в клещи, и я понял: это не погоня. Это загон. Один давил сверху, другой уходил влево, отрезая от города, где мы могли бы смешаться с толпой.

Я не стал играть по их правилам.

Сложил крылья и рухнул вниз.

Майя взвизгнула — коротко, сдавленно, — а я уже ввинчивался между домами, целясь в тёмный провал улицы. Мимо проносились окна, водосточные трубы, антенны, скрипучие вывески. Город внизу распахнулся, как колодец, и в последний момент я раскрылся у самой земли, чиркнув крылом по асфальту, и снова ушёл вверх — резко, почти вертикально.

За спиной что-то тонко свистнуло.

Не «что-то». Клинок.

Он прошёл в ладони от моего левого крыла, срезав несколько перьев, и воткнулся в стену за мной. Из стены брызнула кирпичная крошка. Ищейки не стреляли и не метали молнии — они молча выбрасывали из рукавов длинные светящиеся лезвия, и делали это так спокойно, будто срезали сухие ветки.

— Даэмон! — крикнула Майя.

— Знаю!

Я увёл нас в узкий проулок между общежитием и соседним корпусом. Здесь было темно, пахло мусорными баками и сырым бетоном, но главное — не было неба. Ищейкам пришлось бы снижаться, а на узкой улочке манёвр значил больше, чем скорость.

Я посадил Майю на землю, не останавливаясь.

— Беги! — рявкнул я, подталкивая её в спину. — В общежитие, чёрный вход!

— А ты?

— Я следом. Беги, не оглядывайся!

Она побежала. Я слышал, как хлещет её дыхание, как стучат кроссовки по асфальту, как в кармане у неё звякает ключ и мобильный. И в этот же миг сверху упала тень.

Ищейка спикировал прямо в проулок, перегородив дорогу.

Он был высокий, в сером плаще, с бездушным лицом: ни морщин, ни щетины, ни эмоций. Только холодные светлые глаза, в которых не отражался ни один фонарь. Из рукава у него медленно выскользнуло лезвие — длинное, из чистого света, жужжащее, как разряд.

— Падший, — произнёс он без выражения. — Я думаю не стоит напоминать, что тебя ждёт за твой проступок. Люди не должны нас помнить. Отдай смертную. Суд будет мягче.

— Мягче, чем что? — спросил я, отступая и заслоняя собой проход, куда бежала Майя. — Чем то, что вы делаете с теми, кто даёт всё забыть добровольно?

— Я напоминаю. Ты нарушил закон.

— Я его нарушал ещё до того, как тебя вылепили, — усмехнулся я. — Новенький, что ли?

Он не ответил. Просто шагнул.

И второй ударил сбоку.

Я не увидел его — почувствовал: печатью, кожей, той самой звериной спинной щекоткой, от которой встают дыбом волосы. Развернулся, уходя влево, и клинок первого рассёк воздух там, где секунду назад была моя шея. Я успел отбить его крылом — боль прошила плечо, как удар тока, — и тут же получил второй удар в спину.

Нет, не в спину. В крыло.

Свет полоснул по перьям, и я почувствовал, как рвётся то, что не заживает годами: не мясо, не кость, а сама способность летать. Боль была такой, что в глазах вспыхнуло белым, но я не упал. Развернулся, поймал первого за запястье, вывернул и отшвырнул в стену — он ударился о кирпич с хрустом, но уже через секунду снова был на ногах.

Второй стоял между мной и общежитием.

— Ты не уйдёшь, — сказал он. — Твоя сила уже горит в аду.

Я не понял, что он имеет в виду, пока не попытался вдохнуть глубже и не почувствовал: внутри пусто. Там, где всегда тлело то, что осталось после падения, теперь ничего не было. Их клинки не просто ранили. Они резали связь с силой.

— Да что же это, — выдохнул я.

И тогда я сделал единственное, что оставалось. Упал на колени, схватил с земли обломок кирпича и швырнул его в окно ближайшего корпуса. Стекло разбилось с оглушительным звоном, где-то внутри зажёгся свет, и в тишине проулочка раздался женский крик:

— Кто там?! Что за безобразие!

Ищейки замерли. Не от крика — от того, что в окнах начали зажигаться огни. Люди. Свидетели. Студенты, которые ещё не уехали. Смертные, которые смотрят в темноту и уже набирают номера.

— У вас проблемы ребята, — бросил я и, не дожидаясь их реакции, рванул за Майей.

Мы вылетели из проулочка вместе с первыми лучами зажжённых окон. Майя ждала у чёрного хода, прижавшись к двери, и лицо у неё было белое, как бумага. Я не стал ничего объяснять — подтолкнул её внутрь, и мы понеслись вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

— Что это было? — выдохнула она на бегу.

— Позже.

— Ты ранен?

— Позже!

Мы вломились в комнату 99, снеся дверной замок. Я захлопнул дверь, привалился к ней спиной и только тогда позволил себе выдохнуть. В груди что-то хлюпало, левое крыло горело, как прижжённое калёным железом, а перед глазами всё ещё плавали белые пятна от клинка Ищейки.