— Нет. С тобой — нет.

Он не ответил. Только руки сжались чуть крепче.

Город внизу дышал: машины ползли по дороге, где-то мигали неоном вывески магазинов, где-то вздрагивали светящиеся окна. Я смотрела на всё это с высоты, прижимаясь щекой к его груди, и впервые за этот безумный день чувствовала покой. Странно, мир рушился: мама заболела, где-то на небесах хранилась моя душа, а мне вдруг стало спокойно. И всё это потому, что Даэмон был рядом.

Больница выросла из темноты внезапно — серое здание с редкими жёлтыми окнами. Даэмон пошёл на снижение плавно, как большая птица, и опустил меня на асфальт у бокового входа, за кустами.

— Дальше пешком, — сказал он. — Я буду следить за тем, чтобы Ищейки не вышли на нас.

— А крылья? — спросила я.

Он повёл плечами, и я увидела, как воздух за его спиной сгущается, дрожит, будто над раскалённой дорогой, — а потом опадает. Крылья исчезли под мороком, и передо мной остался очень высокий, очень усталый парень в чёрном дорогом костюме.

Очень красивый парень.

— Так лучше?

— Так привычнее для людей, — кивнула я.

В вестибюле пахло хлоркой, лекарствами и несчастьем. Дежурная сестра подняла на нас глаза — усталые, равнодушные, — и снова уткнулась в журнал.

— К кому?

— К Лавровой. Палата триста семнадцать, — выпалила я.

— Приёмное время до восьми. Сейчас поздно. Завтра приходите.

— Я из другого города! — в моём голосе прорезалась мольба. — Я ехала весь вечер, мне только на минуту. Пожалуйста.

— Правила для всех, — отрезала она, не поднимая головы.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, но Даэмон вдруг шагнул вперёд и наклонился к окошку. Он ничего не сделал — только посмотрел. Долгим, тяжёлым взглядом, от которого у сестры дрогнули пальцы на журнале.

— Вы нас пропустите, — произнёс он негромко.

И это был не вопрос.

Сестра моргнула. Потом ещё раз. Зрачки у неё расширились, лицо разгладилось, как бумага под утюгом.

— Да, — сказала она чужим, далёким голосом. — Конечно. Идите. Триста семнадцатая, третий этаж, направо.

Я выдохнула и бросилась к лестнице.

Палата триста семнадцать оказалась в самом конце коридора, за белоснежной дверью и табличкой, на которой кто-то криво написал фамилию моей мамы синей шариковой ручкой. Я остановилась перед ней, не решаясь нажать на ручку, и в эту секунду почувствовала за спиной Даэмона — не услышала, а именно почувствовала: печатью, кожей, всем тем новым чувством, которое выросло во мне вместе с золотой Печатью на запястье. Чувством, которое я так и не решалась назвать вслух.

— Иди, — тихо сказал он. — Я подожду здесь.

— Нет, — я поймала его за рукав. — Ты пойдёшь со мной.

— Майя… Это твоя мама и…

— Вы и так рано или поздно познакомитесь. В смысле… встретитесь. Ну, моя мама… Пусть лучше сразу поймёт, что я приехала не одна. Ей так будет спокойней. Тем более мы не знаем на сколько это всё затянулось.

Он хмыкнул, но спорить не стал.

Я открыла дверь.

В палате горел ночник. Жёлтый, тусклый, он выхватывал из темноты краешек кровати, капельницу и мамино лицо на подушке. Я узнала её не сразу: она похудела за те недели, что мы не виделись, щёки запали, а под глазами залегли синие тени. Но даже так, в полумраке, с разметавшимися по подушке русыми волосами, она была моей мамой. Единственной и самой родной.

— Мам, — выдохнула я, опускаясь на стул у кровати.

Она открыла глаза. Сначала мутные, непонимающие, потом в них вспыхнуло узнавание — и столько радости, что у меня защемило в груди.

— Майя? — прошелестела она. — Ты как здесь? Ведь ночь…

— Приехала. Вот, не одна.

Я кивнула в сторону двери, где топтался Даэмон. Он стоял у порога, неловкий, слишком большой для этой крошечной палаты, и вид у него был такой, будто он впервые в жизни не знал, куда деть руки.

Мама перевела на него взгляд, и её губы тронула слабая, но настоящая улыбка.

— Молодой человек, — произнесла она. — Ну, здравствуй.

— Здравствуйте, — отозвался Даэмон, и я впервые услышала в его голосе несвойственную ему робость.

— Как тебя зовут?

— Даэмон.

— Красивое имя, — мама снова улыбнулась и посмотрела на меня с тем самым выражением, какое я помнила с детства: «что это за мальчик, и почему ты мне о нём не рассказывала?»

— Это не то, что ты подумала, — поспешно сказала я.

— Я ничего не подумала, — мама тихо рассмеялась и тут же закашлялась. — Я просто рада, что ты не одна.

Я взяла её за руку. Рука была сухая, горячая, и пульс под кожей бился часто-часто, как у пойманной птицы.

— Что случилось? — спросила я. — Мне сообщили, что тебя увезли на скорой.

— Потеряла сознание на кухне. Хорошо, соседка зашла. А так… — она неопределённо повела свободной рукой. — Давление совсем низкое. Врачи говорят, какая-то болезнь, но толком не понимают. Слабость, головокружение. Иногда кажется, что я не в своём теле.

— Мам…

— Не надо, — она сжала мои пальцы. — Всё наладится. Я же сильная. Ты же в меня пошла, дочка.

Я кивнула, сглотнув комок. Даэмон всё так же стоял у двери, но я чувствовала, как он смотрит на нас с пониманием.

Мы сидели долго. Мама рассказывала про больницу, про скучную еду, про то, как скучает по дому и ждёт, когда папа вернётся из командировки. Я слушала, кивала, гладила её руку. Даэмон молчал. Иногда я ловила его взгляд и понимала: он не просто ждёт. Он наблюдает. За мамой. За капельницей. За тем, как дрожит воздух у окна. За тем, чтобы нас не выследили Ищейки.

Постепенно мамина речь стала медленнее, веки тяжелее. Она так и уснула, не договорив фразы про какой-то новый телесериал, — просто закрыла глаза, и дыхание её выровнялось, стало тихим, как у ребёнка.

Я ещё немного посидела, держа её за руку. Потом наклонилась, поцеловала в лоб и вышла в коридор.

Даэмон вышел следом, тихо прикрыв дверь. Мы сразу отправились на первый этаж, чтобы не привлекать лишнего внимания.

— Она уснула, — сказала я, хотя он и так видел.

— Что-то забирает её силы. Я так думаю.

В коридоре у самого выхода, стоял старый автомат с кофе — обшарпанный, с помутневшим стеклом. Даэмон кивнул на него.

— Будешь?

— У меня денег нет, — горько усмехнулась я.

— А кто сказал, что они нужны?

Он подошёл к автомату, огляделся, потом приложил ладонь к боку машины. Та коротко вздрогнула, внутри что-то зажужжало, заурчало, и в подставку с тихим стуком упал стаканчик. Потом второй. Пахнуло кофе и сухими сливками.

Даэмон протянул мне стаканчик.

— Пей.

Я взяла. Руки всё ещё дрожали, и он, заметив это, накрыл мои ладони своими — на секунду, не больше, — чтобы я не пролила.

— Спасибо, — прошептала я.

Мы сели на пластиковые стулья у стены. Кофе был обжигающий, горький, с привкусом ванильного сахара, я пила его маленькими глотками и чувствовала, как по телу расходится тепло. Даэмон сидел рядом, вытянув ноги, и настороженно смотрел в темноту коридора.

— Я вспомнила кое-что, — сказала я наконец.

— Что именно?

— Тот вечер. Когда я призывала тебя, — я сглотнула. — Я читала заклинание из интернета. Ну, ритуал. Мне казалось, что это просто студенческая байка, глупость. А теперь я вспомнила… — я запнулась. — Оно было похоже на песенку, которую мама мне пела в детстве. И это слово. MEMORIAM. Оно тоже там было.

Даэмон медленно повернул голову.

— Что за песенка?

— Не знаю. Старая. На латыни. Она пела её, когда я болела. Мне казалось, что это просто колыбельная.

— Напой.

— Что?

— Напой, — повторил он. — Это важно.

Я помялась, огляделась по сторонам. Коридор был пуст. Только тихое гудение автомата и далёкий писк какого-то прибора за дверьми кабинетов приёмной.

И я запела. Тихо, неуверенно, вспоминая слова, которые, оказывается, сидели во мне всю жизнь — как инородный осколок, о котором не подозреваешь, пока он не принесёт неприятности.

Слова были странные, ломкие, знакомые. И с ними вместе всплыло то, что я тогда наделала: как я спутала окончания, как вставила не ту фразу, как вместо «укажи верный путь» произнесла что-то про «свяжи навсегда».