— Позвони, — сказала она мне.

— Позвоню, — пообещала я.

И мы вышли.

Дверь закрылась за нами мягко, почти беззвучно. В коридоре пахло тем же капустным супом и хлоркой, но теперь этот запах не раздражал. Он был обычным. Земным. Я стояла, прижав ладонь к груди, и не могла понять, почему так тяжело дышать, хотя маме стало легче.

Всё, что копилось всю дорогу, поднялось к горлу разом.

Мы дошли до лестницы молча. Спустились на первый этаж, прошли мимо регистратуры, мимо старушки с капельницей, мимо стеклянных дверей, за которыми шумел город. Даэмон шёл рядом, всё так же на полшага позади, и от этого молчаливого следования мне хотелось то ли развернуться и обнять его, то ли ударить.

На улице было тепло, по-летнему душно. Я отошла от крыльца, завернула за угол, где росли две старые липы, и там, в тени, наконец остановилась. Развернулась.

Даэмон замер.

Глава 21

Майя

— Значит, свидание, — сказала я. Голос был ровный, слишком ровный. — А с Верой у тебя было что — перерыв?

Он ничего не ответил. Только смотрел на меня, и в его глазах не было ни испуга, ни оправдания. И это бесило сильнее всего.

— Почему ты мне не сказал? — я шагнула ближе. — Не про то, что у тебя кто-то был. Про то, что это она. Про то, что ты пал из-за неё. Почему я узнала это, когда она целовала тебя, пока я вытаскивала души из хранилища?

— Майя…

— Ты понимаешь, что я там видела? — перебила я. — Я шла назад, всё получилось, я несла свет, я думала: сейчас выйдем, сейчас всё будет хорошо. А ты лежал там, у стены, с её губами на своих. И она сказала, что ты по-прежнему её.

Голос дрогнул на последнем слове. Я сжала кулаки, но было поздно. Слёзы подступили, и я не смогла их удержать — не рыдания, просто горячую влагу, которая скатилась по щекам и закапала на пыльный асфальт.

Даэмон шагнул вперёд. Взял меня за руку — крепко, но не сильно, как берут, чтобы не дать упасть.

— Прошлое было, — сказал он. — Вера — часть моего падения. Но Печать связала меня не с прошлым.

— Это красиво, — я выдернула руку, но тут же поймала его взгляд и не отвела. — Только слова. А я хочу правды.

— Правда в том, что я боялся, — сказал он тихо. — Боялся, что ты посмотришь на меня так, как сейчас. Что не станешь слушать. Что решишь: раз я пал из-за неё, значит, всё, что между нами, — просто эхо.

Я молчала. Обида всё ещё жгла, но уже не так. Она откатывалась, как волна, оставляя после себя мокрый песок.

— А что между нами? — спросила я.

Он не ответил словами. Просто притянул меня к себе. Я упёрлась ладонью ему в грудь — для вида, чтобы сохранить хоть каплю гордости, — а потом сдалась. Разом, всей собой.

Он пах пылью Небес и тем самым, дорогим мне. Его руки легли мне на спину, и я почувствовала, как бьётся его сердце — часто, неровно, по-человечески. Он прижался губами к моему виску, потом к щеке, стирая слёзы, и от этой неловкой нежности у меня внутри всё перевернулось.

— Я тебя выбираю, — сказал он мне в волосы. — Не потому, что так вышло. А потому, что я так хочу.

Я подняла лицо. И поцеловала его сама.

Сначала осторожно, как в первый раз, хотя первого у нас почти и не было. Потом глубже, отчаяннее, будто мы наконец разрешили себе то, что давно висело между нами невысказанным. Его губы были тёплыми, а руки — сильными, и я чувствовала, как Печать на запястье отзывается теплом, как будто радуется вместе с нами.

Мы отошли с открытого места, спрятались за липами, в том закутке, куда не долетал взгляд с дороги. Там было тихо, только шумела листва и где-то далеко гудел город. Даэмон опустил морок, и я впервые за день увидела его настоящего: с крыльями, уже не такими чёрными, с усталым лицом, на котором проступали и боль, и нежность.

Я провела ладонью по его скуле, по шее, по краю крыла — по воздуху, который вздрагивал под моими пальцами, как живой. Он замер, прикрыл глаза. Я слышала, как сбивается его дыхание.

— Ты настоящий, — прошептала я. — Без морока, без неба. Просто ты.

Он открыл глаза. В них было столько всего, что я не знала, куда деться.

— Я с тобой, — ответил он. — Это и есть настоящий я.

Он притянул меня ближе, и дальше слова стали не нужны. Тепло, дыхание, объятия. Это было то, что я впервые за всё время позволила себе — просто быть с ним. Без бега, без Ищеек, без Михаила. Обнимать его, чувствовать, как его ладони ложатся мне на талию, как он вздрагивает, когда я касаюсь шрамов на его спине.

Потом мы сидели на траве, под липой, и я положила голову ему на грудь. Его крылья полуобняли нас, как занавес, отгородив от всего мира. Мне впервые не хотелось никуда бежать.

— А если всё закончится, — спросила я тихо, — что тогда?

— Отдыхать, — сказал он. — Пить кофе. Спорить с тобой по мелочам.

— Ты любишь кофе?

— Нет. Значит, буду смотреть, как ты его пьёшь. И ворчать.

Я улыбнулась.

— Я не хочу разрывать Печать, — призналась я. — Сначала хотела. А теперь… хочу, чтобы пророчество сбылось.

Он помолчал. Потом поцеловал меня в макушку.

— Значит, пускай сбудется.

И в этот момент что-то изменилось.

Сначала мне показалось, что просто зашло солнце. Свет мигнул, будто кто-то выкрутил лампу в небе. А потом я поняла: свет шёл не снаружи. Он поднимался изнутри, из-под рёбер, из того самого места, где ещё утром я несла чужую душу, как тёплый шар.

Даэмон вздрогнул. Я отстранилась, взглянула на него — и забыла, как дышать.

Его крылья окончательно белели.

Прямо на глазах. По перьям, от основания к краям, бежала белизна, как рассвет по ночному небу. Сначала тонкой полосой, потом шире, и вот уже от чёрного остались только кончики, как будто ночь отступала, сдаваясь свету. Он не кричал, не падал. Только смотрел на меня, и в его глазах был тот же немой вопрос, что бился у меня в груди.

А потом жар пришёл за спину.

Я обернулась — и ничего не увидела. Но почувствовала. За моими плечами разворачивалось что-то невидимое, лёгкое, как взмах. Силуэт маленьких белых крыльев, сотканных из самого света. Я не могла их увидеть, но знала, что они есть.

— Даэмон, — прошептала я. — Это значит…

— Да, — ответил он. Голос у него сел.

Мы сидели под липой, двое людей с крыльями — у него настоящими, у меня призрачными, — и молчали. Пророчество, о котором говорили, как о старинной сказке, сбывалось не в зале Совета и не на Небесах. Оно сбывалось здесь, на траве, за больницей, в тишине летнего дня.

— Это происходит, — сказала я. — Прямо сейчас.

— Я чувствую, — отозвался он. — Небеса тянут меня. Будто зовут обратно.

У меня внутри всё сжалось.

— Тебя зовут туда? — спросила я.

— Не так, как раньше, — он покачал головой. — Раньше это был приговор Михаила. Теперь — будто дверь, которую я сам могу открыть.

Я посмотрела на свои ладони. В них всё ещё дрожал тот самый свет — только теперь он был мой. Не чужой. Я подняла глаза.

— Мы должны вернуться, — сказала я.

Даэмон нахмурился.

— За Азазелем, — продолжила я. — И за Лерой. Они там. Азазель сдался, чтобы нас прикрыть. Лера под судом. Мы не можем оставить их на Небесах, не можем отдать Михаилу.

Он молчал, но я видела, что он уже согласился. Ещё до того, как я закончила.

— Ночью, — сказал он. — Пойдём ночью. Тьма скроет нас.

— А до ночи?

— Побудем здесь. Придумаем план, — он взял меня за руку. — Или просто побудем вместе.

Я кивнула. Странное дело: впереди были сражения, плен, суд, архангел, который не простит нам свершения пророчества. Но мне не было страшно. Мне было тепло, и это тепло держало крепче любого оружия.

— Тогда пойдём, — сказала я. — Нам нужно заглянуть в одно место, чтобы набраться сил.

Я встала, отряхнула траву с джинсов. Даэмон поднялся следом, и его крылья, уже наполовину белые, качнулись за спиной, как два паруса. Он снова накинул морок, и мы стали обычными людьми — парнем и девушкой, которые вышли из тени и теперь идут куда-то вдвоём.