Это было жестоко. Даже я это почувствовал.

Таисия побледнела. Губы у неё задрожали, но она задрала подбородок — упрямо, по-своему. Потом резко развернулась и пошла прочь, не оглядываясь, стуча каблуками по плитке, как по клавишам.

— Таисия! — крикнул Алекс, но она уже скрылась за поворотом.

Он постоял секунду, глядя ей вслед, потом вздохнул и повернулся к нам.

— Извините, ребята. За меня и за Таисию, — сказал он. —Кстати, я не знал, что вы теперь… пара.

— Мы… — Майя покраснела, и я почувствовал, как внутри неё сталкиваются смущение, злость и что-то третье, что я не сразу понял, но похоже испытывал тоже самое.

— Мне надо… — он качнул букетом, будто забыл, зачем его принёс. — Мы с Таисией собирались в библиотеку. Сдать книги. Но я… я, наверное, пойду к ребятам. На репетицию.

Он неловко сунул букет Таисии в руки Майе, развернулся и ушёл. Я смотрел, как он уходит, и думал: вот так рушатся маленькие человеческие вселенные. Не взрываются — просто рассыпаются, как сухой куст, по одной ветке.

Майя стояла с чужим букетом и разбитым телефоном и смотрела ему вслед. Потом перевела взгляд на меня.

— Поздравляю, — сказал я. — Теперь от статуса парочки нам точно не отвертеться.

Она не ответила. Только плечи её дрогнули, и я вдруг понял, что она не злится. Она устала. Страшно, по-человечески устала — так, как не устают даже падшие после битвы.

Я подошёл ближе. Аккуратно взял у неё из рук разбитый телефон, повертел, вдохнул. Экран — в хлам. Но это была ерунда. Я вернул ей телефон и, не думая, положил ладонь ей на затылок. Она вздрогнула, но не отстранилась.

— Всё закончилось, — сказал я. — Ты сдала. Деньги — дело наживное. Телефон — тем более.

— Она разбила мой телефон, — тихо повторила Майя. — Она. Она ужасна.

— Знаешь, я с тобой согласен. Но про нас уже шепчутся. Лучше уйти с чужих глаз, — я кивнул в сторону коридора, откуда всё ещё пялились студенты. — Видела бы ты их лица. Сейчас пойдут придумывать, как ты из-за меня подралась.

Она фыркнула. Сквозь усталость, сквозь всё — короткий, сухой смешок.

— Мне всё равно, — пробормотала она.

— Вот и отлично.

Она подняла на меня глаза. Серые, огромные, и в них было что-то, от чего у меня внутри всё сжалось. Она смотрела не как на врага. И не как на союзника поневоле. Она смотрела так, как смотрят на того, кого вдруг перестали бояться.

— Ты помог мне, — сказала она. — Теперь я должна…

— Ты мне ничего не должна, — отрезал я.

— Нет, — она покачала головой. — Я должна вместе с тобой решить проблему с печатью.

Я смотрел на неё и не знал, что сказать. Она стояла в коридоре, с чужим букетом, с разбитым телефоном, с упрямо вздёрнутым подбородком — и была в эту минуту до невозможности живой. И до невозможности нелепой.

И красивой.

Эта мысль пришла сама, без спроса. Я прогнал её. Не до этого.

— Идём, — сказал я. — Нечего стоять на месте. Нам нужно подумать, что делать дальше.

— Может, вначале отпразднуем? — устало отозвалась Майя, глядя на меня блестящими глазами.

— Нам лучше не светиться. Идём в комнату. Праздновать будем остывшим чаем и тем, что найдётся у тебя среди горы учебников.

Она усмехнулась и пошла за мной. Я поймал себя на том, что подстраиваюсь под её шаг. Что иду рядом, а не впереди. Что печать больше не звенит, а тихо гудит, как тёплая струна, и от этого гудения мне странно спокойно.

В комнате она зло швырнула цветы Алекса на пол и села на кровать, а я остался у окна. Свет лился на подоконник, и слово MEMORIAM под ладонью было тёплым. Я смотрел на Майю и не мог отвести взгляд.

И тут в груди что-то произошло.

Тихо. Без вспышки. Просто между рёбер стало на один градус теплее, будто кто-то зажёг свечу за грудиной. Я знал это чувство. Давно забытое, из другой жизни.

Плюс в карму света.

За помощь смертной. За то, что не бросил. За то, что поймал её. Помог с экзаменом, с защитой, восстановил справедливость.

Я замер. Столько лет — и вдруг это. Один крошечный плюс, как первый луч после вечной ночи. И это почему-то не приносило радости. Потому что я понимал: если я отметился на Небесах, то Ищейки уже в курсе, что я общался со смертной. Будут ли они проверять стирание памяти или нет — я не знал. Но даже если бы и захотел заставить Майю всё забыть, то не смог бы. Не из-за Печати. А потому что хотел, чтобы она знала.

Если ангелы пронюхают, что я наступил на одни и те же грабли дважды, то простым падением я вряд ли отделаюсь. А Майя? Я понятия не имею, что будет с ней. И от этого незнания мне становилось жутко.

И тогда я решил, что должен сказать ей правду.

— Майя, — позвал я.

Она подняла голову. В её лице ещё жила усталость, но уже проступало что-то другое — мягкость, от которой у меня сдавило горло.

— Я должен тебе кое-что рассказать, — начал я. — О том, как я… как всё было.

Она выпрямилась.

— О чём?

— О моём падении. О Небесах. О том, почему я…

Я не договорил.

Дверь распахнулась, и в комнату вошла Лера.

Она замерла на пороге, держась за ручку, и обвела нас взглядом — меня у окна, Майю на кровати, разбросанные цветы, тишину. В её карих глазах что-то вспыхнуло и погасло. Потом она скрестила руки на груди и улыбнулась — слишком медленно, слишком понимающе.

— Простите, — сказала она. — Я не вовремя?

И эта улыбка была хуже любого вопроса.

Глава 9

Майя

Получив добро, Лера ввалилась в комнату с таким видом, будто пришла не к соседке, а на именины к дальней родне, которую сто лет не видела, но очень хочет произвести впечатление. В руках — жестяная коробка с печеньем, под мышкой — электрический чайник, который мы когда-то на пару прятали от комендантши за стопкой учебников.

— Ну что, отличница, — пропела она, нарочно не глядя в сторону окна, хотя именно там стоял Даэмон, — поздравляю. Я слышала, ты сдала.

— Сдала, — кивнула я.

— Вот и отмечать будем. Чай у меня есть, только заварка так себе.

Она поставила коробку на стол, включила чайник и только после этого обернулась к Даэмону. Движение вышло скомканное, какое-то слишком аккуратное.

— А это, я так понимаю, тот самый… друг? — спросила она, и голос у неё дрогнул ровно на полтона.

— Даэмон, — он сам представился, не сходя с места. — Друг, сосед, парень, временная мебель. По обстоятельствам.

Лера моргнула. Потом вдруг покраснела — быстро, пятнами, от шеи к скулам. Отвернулась к чайнику, будто он требовал всего её внимания.

— Очень приятно, — пробормотала она.

Я переводила взгляд с одного на другого и ничего не понимала. Лера всегда была скромной, это правда. Но чтобы вот так вспыхнуть от одного взгляда незнакомого мужика в моей чердачной комнате — это было на неё не похоже. Или похоже, но как-то через край.

Чайник закипел. Лера разлила кипяток по кружкам, у меня в животе тревожно ёкнуло: она раскладывала всё по местам, как по нотам, — мою любимую прозрачную кружку, свою с ромашками, а Даэмону поставила ту, что была «на случай гостей». Чистую, без единого скола. Словно знала заранее, что этот случай настанет.

— Садись, — кивнула она ему. — Чего как неродной у окна стоишь.

Даэмон не сел. Только склонил голову, наблюдая за ней с той ленивой внимательностью, от которой мне самой становилось не по себе.

— Благодарю, — сказал он. — Я постою. Мне у окна удобнее.

— Ну как знаешь.

Лера села рядом со мной на кровать, поджала ноги, обхватила кружку ладонями. На лицо она уже натянула обычную мягкую улыбку, но я видела, как побелели костяшки пальцев.

— Рассказывай, — попросила она. — Как экзамен? Как защита? Всё по плану?

— По плану, — сказала я. — Отлично. Курс с отличием.

— Я в тебе не сомневалась! — она просияла. И тут же, без перехода: — А что дальше? Ты теперь куда? Домой к маме поедешь?

Я замерла с кружкой у губ. Вот оно. Слишком быстро. Слишком в лоб.