Вера помолчала. Потом провела ладонью по моей щеке — медленно, почти нежно, — и в этом жесте было столько воспоминаний, что у меня на секунду перехватило дыхание.

— А что он мог пообещать? — спросила она. — Мне нужно было только одно. То, чего у меня когда-то не стало по твоей милости. Я хочу вернуться домой и остаться бессмертной.

Она снова приблизилась. Я видел, как в её глазах мелькнуло то самое запретное чувство, из прошлого, и не мог отвести взгляд, и ненавидел себя за это.

— Даэмон, — прошептала она, и её губы были совсем рядом, — я знаю, ты хочешь верить, что всё изменилось. Но не изменилось ничего. Ты по-прежнему ангел. И ты по-прежнему мой.

И поцеловала меня.

Это не было похоже на тот первый поцелуй. Тот был как прыжок с обрыва. Этот был как ошейник, который застёгивают мягко, чтобы не заметил.

Я должен был оттолкнуть её. Должен был. Но тело ещё не слушалось, а в голове всё смешалось: свет нимба, её запах, старая боль, которую я таскал за собой, как камень на шее. И сквозь всё это — тонкая, как паутина, нить Печати, по которой вдруг прошёл холод и злость.

Я открыл глаза поверх плеча Веры.

В проходе стояла Майя.

Она не плакала. Не кричала. Просто стояла и смотрела, и лицо у неё было такое, что хотелось провалиться сквозь землю. В руке она сжимала что-то, чего я не разглядел.

У неё получилось!

— Я оставила тебя всего. На. Пять. Минут, — прочеканила она.

Голос у неё был ровный. Слишком ровный. И от этого по моей спине пополз холод.

— Майя, — я оттолкнул Веру, и на этот раз получилось. — Это не то, что ты думаешь.

— А что я думаю? — она склонила голову к плечу. — Что ты лежишь тут, весь из себя раненый, а тебя целует какая-то красотка с твоим нимбом. Ты мог сказать мне об этом раньше!

Вера медленно выпрямилась. Она не выглядела ни испуганной, ни виноватой. Наоборот — на её лице появилось что-то вроде злорадства, и оно было страшнее любого оружия.

— Ты, должно быть, та самая, — произнесла Вера. — Нефилим. А я всё гадала, стоит ли оно того.

Майя перевела взгляд на неё. Я почувствовал, как по Печати полоснуло — не болью, а чем-то горьким, жгучим, и понял: она ревнует.

— Стоит чего? — переспросила Майя.

— Пророчество. Печать. Ты и он, — Вера пожала плечами. — Он ведь тебе не рассказал, кто я.

— Вера… — начал я, но было поздно.

— Я — та, из-за кого он пал, — сказала Вера, глядя на Майю. — Он любил меня так, что пошёл против воли Небес. А ты, девочка, просто ошибка, которая привязала его к себе.

Я хотел встать, обнять Майю, но Вера была быстрее. Она не двигалась — просто говорила, и каждое слово ложилось между нами, как камень.

— Он хотел тебе рассказать, — продолжала Вера. — Я видела, как он мучился. Но не решился. И вот ты узнала об этом так. Забавно.

Я встал. Ноги держали, но пошатнулись, и я упёрся ладонью в стену, чтобы не упасть. Смотрел на Майю. Хотелось разбить вдребезги всё, что попадётся под руку.

— Это правда? — спросила она. — Ты пал из-за неё? Даэмон почему ты молчал?

Я открыл рот. Слова застряли. Потому что ложь сейчас была бы последним гвоздём, а правда — первым. И я не знал, что страшнее.

— Да, — сказал я. — Но всё изменилось. Она не то, чем была. И я не тот. Я люблю только тебя. Правда…

— Я поняла. Ты прощён. Пока, — сказала Майя.

По Печати до меня долетело то, чего я боялся больше всего. Глухое, усталое разочарование, от которого связь на секунду истончилась, как нить под ножом. И я понял: это не конец. Это хуже конца. Это — то, что остаётся, когда конец уже прошёл, а ты всё ещё жив.

Вера, приняв поражение, улыбнулась. Потом повернулась ко мне, и в её улыбке не было ни капли стыда. Только расчёт, только холод, только сталь, которую она прятала под этой маской столько веков, что забыла, где маска, а где лицо.

— Даэмон, — сказала она. — Послушай. Ваша связь ошибка! Если захочешь наведаться ко мне, я буду ждать тебя в раю. И…

— Вера, между нами всё кончено! — сорвался я. — Забирай нимб и уходи.

Она прожгла Майю взглядом и снова посмотрела на меня.

— Да? Ты в этом уверен?

— Абсолютно.

Вера отряхнула платье, так будто на Небесах могло быть грязно, и хмыкнула.

— Вы за это ответите. Оба.

И пошла прочь, не оглядываясь, унося с собой нимб и мою прошлую жизнь, которую я так не вовремя похоронил.

Мы остались вдвоём. Я — у стены, с затянувшейся раной и рваным сердцем. Майя — в проходе, с тем, что принесла из хранилища и с лицом полным недовольства.

— Где Азазель?

— Майя… — начал я.

Она не ответила. Только развернулась и пошла обратно к разрыву, в белый свет, и я не знал, что хуже — если бы она накричала на меня или если бы бросила. Даже если бы она ударила меня — я бы знал, что делать! Но она молчала, и это молчание было как приговор, вынесенный без суда.

Глава 20

Майя

Город пах бензином, пылью и липовым цветом. Люди текли мимо, как река, в которой я когда-то умела плавать, а теперь стояла на берегу и не знала, с какой стороны входить. Маршрутка проехала, обдав нас тёплым ветром, и водитель крикнул что-то в окно — то ли нам, то ли в никуда. Я вздрогнула, хотя ничего страшного не случилось.

Даэмон шёл рядом, на полшага позади, как будто боялся обогнать меня и занять чужое место. Под рёбрами у меня всё ещё сидел белый свет Небес, от которого хотелось толи зажмуриться, толи распахнуть глаза пошире, чтобы убедиться, что вокруг обычный земной день, а не тот бесконечный ад.

Мы молчали. И это молчание было не пустым, а натянутым, как верёвка. Казалось, мы только что увидели друг друга в самом худшем свете и теперь не знали, с какой стороны начать. Про Веру никто не говорил. Рана от обиды не затянулась — её заткнули, как дырку в стене тряпкой, и теперь мы оба делали вид, что не чувствуем сквозняка.

Я шла и смотрела под ноги. «Сначала мама. Остальное — потом». Повторяла про себя, как заклинание, как то латинское слово, с которого всё началось. Сначала мама.

А перед глазами всё равно всплывало хранилище.

Я помнила его урывками, как помнят в стрессе — не картинкой, а запахом, светом, холодом. Помнила, как проскользнула в боковой проём, пока Михаил орал на кого-то из свиты, и голос его дрожал от злости, он терял контроль и боялся потерять власть. Я шла вдоль стены, дыша через раз, и каждый мой шаг отдавался в висках.

А потом оно открылось.

Не золотые сундуки, не своды с драгоценностями. Хранилище было колодцем из света. Вертикальные силуэты из света тянулись вверх и вниз, в бесконечность, и каждый был чьей-то душой — живой, тёплой, лишённой лика и голоса.

Я не знала, как среди тысяч одинаковых фигур нашла свои две. Просто пошла. Просто протянула руку — и одна из них, та, что была мной, рванулась навстречу. Вошла в грудь, не спрашивая. И на секунду я перестала быть Майей, которая боялась, спешила, тащила на себе всё. Я стала целой. Сильной. Настоящей. Будто до этого ходила по миру с выключенным сердцем, а теперь его включили, и я не знала, как с этим жить.

Душа мамы не вошла. Она слилась со светом в моих ладонях — тёплый, дрожащий шар, как уснувший птенец. Я несла его, боясь дышать. Помню, как выходила — мимо ангелов, в суматохе, по какому-то звериному чутью. И страшно мне было не за себя. За свет в ладонях.

Я сжала кулак, будто этот шар всё ещё был там.

— Ты в порядке? — спросил Даэмон.

Голос у него был низкий, осторожный, как будто он боялся меня разбудить.

— Нормально, — сухо ответила я.

И снова тишина.

Потом я поймала себя на том, что опять думаю про неё. Про Веру. Она стояла у меня перед глазами, как наклеенная на изнанку век: тёмные волосы, губы, прижатые к его губам, и этот голос — «ты по-прежнему мой». Я слышала его не ушами. Всем телом. Через Печать, которая в тот момент, кажется, готова была лопнуть.

Я злилась на Даэмона. По-честному, по-женски, по-глупому. Не за то, что у него было прошлое. За то, что он не дал мне встретить эту правду на своих условиях. За то, что я узнала о ней, как узнают о пожаре — по дыму из чужого окна.