— Идём, — сказала я.

— Уверена? Рынок Теней — не самое приятное место для смертной.

— Я уже связана с падшим ангелом, которого наверняка уже разыскивают Ищейки, и живу в комнате, где на подоконнике выцарапано «помню». — Я усмехнулась. — По-моему, мне уже поздно бояться неприятных мест.

Даэмон хмыкнул.

— Резонно.

Я накинула ветровку, сунула в карман разбитый телефон. Потом подошла к двери, заперла её на ключ изнутри — так, как учила когда-то Лера, на два оборота, чтобы комендантша не влезла, — и обернулась.

— Только давай без этих твоих фокусов с метеоритом, — предупредила я. — Не теряйся и не отставай.

— А ты смелая. Сама не отстанешь?

Он шагнул ко мне, и воздух вокруг нас вдруг сгустился. Комната поплыла, как в жарком мареве, и я почувствовала, как пол уходит из-под ног.

Глава 10

Даэмон

Портал я открыл, как можно скорее. Не из любви к конспирации — просто не хотел, чтобы Лера, вздумав вернуться, застала нас стоящими по колено в сером тумане. Она смотрела на меня так, будто прикидывала, с какой стороны удобнее прожечь дырку. И какой-то замок вряд ли её остановит.

— Держись рядом, — бросил я Майе через плечо. — Первый шаг — самый мерзкий.

— Почему?

— Потому что Предел не любит смертных. Он их пробует на вкус.

Она фыркнула, но руку на мой рукав всё же положила. Пальцы у неё были холодные, цепкие, казалось, она боится, но ни за что в этом не признается.

Мир вокруг схлопнулся, как мокрое бельё, и тут же развернулся заново — серый, плоский, бесконечный. Под ногами хрустел пепел. Небо висело низко, будто кто-то натянул старую простыню вместо купола, и по нему, не двигаясь, ползли рваные тучи. Пахло гарью и чем-то сладковато-гнилым, как от давно погасшего костра.

Майя замерла. Я снял морок и стал ждать, пока она сориентируется. Обычно смертные либо бледнеют, либо начинают молиться, либо задают один и тот же глупый вопрос: «Где мы?»

Она не сделала ни того, ни другого, ни третьего.

— Ничего себе, — тихо сказала она. И, помолчав: — А почему тут всё серое?

— Потому что это Предел. Здесь нет ни дня, ни ночи. Только сумерки.

— Красиво, — вдруг сказала она. — Когда я была здесь первый раз, то даже не успела понять, что происходит. А теперь присмотрелась и могу сказать, мне здесь нравится.

Я покосился на неё. Она стояла, запрокинув голову, и разглядывала тучи так, будто приехала на экскурсию. Ни страха. Ни истерики. Только любопытство, острое и жадное, как у ребёнка, которого впервые вывели в зоопарк.

— Ты хоть понимаешь, где находишься? — спросил я.

— Примерно. В сером мире изгнанников, где живут падшие и всякая нечисть. Ты мне рассказывал.

— Я рассказывал, что тут опасно.

— И что тут красиво, — возразила она. — Сам виноват.

Я не нашёлся, что ответить. И от этого стало почему-то легче. Она шла по пеплу рядом со мной, засунув руки в карманы ветровки, и вертела головой во все стороны с таким видом, будто за каждым барханом её ждало маленькое открытие. И, глядя на неё, я поймал себя на мысли, что давно — очень давно — не видел, чтобы кто-то смотрел на Предел без отвращения.

— Ты чего такой? — спросила она, не оборачиваясь.

— Какой?

— Будто я тебя разочаровываю.

— Наоборот, — сказал я. И тут же пожалел, потому что она обернулась и посмотрела на меня так, что пришлось отвести взгляд.

Мы шли по Пустоши, и я рассказывал. О том, как устроен Предел. О Цитадели, о Рынке Теней, где торгуют воспоминаниями, именами и чужими жизнями. О том, что падший, который окончательно слёг — предал своих, продал душу или просто перестал цепляться, — совершает второе падение. И тогда он падает уже не в Предел, а в ад.

— И кем он становится? — спросила Майя.

— Демоном. Крылья отнимают. И дорогу назад, на Небо, закрывают навсегда. Для падшего это хуже смерти.

— А для вас демоны кто?

— Союзники, — я пожал плечами. — Падшие и демоны здесь держатся вместе. Нам обоим плохо, а вместе — как-то сподручнее.

— Но?

— Но демон всегда помнит, что падший может вернуться на Небо, а он — нет. Поэтому их дружба… корыстная. Демон поможет тебе сегодня, но завтра, если за твою голову дадут хорошую цену, он же первый её и сдаст.

Она нахмурилась.

— А у тебя есть друзья среди падших?

— Нет.

— Почему?

Я помолчал. Сказать правду было неприятно, а врать ей почему-то не хотелось.

— Потому что падшие хуже демонов, — наконец произнёс я. — Демон предаёт за выгоду. А падший — за надежду. За призрачный шанс вернуться на Небо. Сдаст тебя Ищейкам, напишет донос, подставит под клинок — лишь бы сгладить свою вину и вымолить прощение. Я на такое насмотрелся.

— И поэтому ты не отрабатывал эти… часы помощи смертным? — спросила она, и в голосе её звякнула усмешка.

Я споткнулся.

— Что?

— Ну, ты же говорил, что помогать смертным — это путь назад. Искупление. А ты не отрабатывал. Тебе, значит, противно быть как они.

— Не совсем, — начал я.

— Врёшь.

— Не вру.

— Врёшь, — повторила она, и теперь уже откровенно улыбалась. — Ты просто не хочешь быть хорошим. Тебе нравится быть плохишом.

— Глупости.

— Да? А почему тогда у тебя глаза сейчас потемнели? Они у тебя цвет меняют, когда эмоции.

Я открыл рот, закрыл. Потом рассмеялся — коротко, сквозь зубы, против воли.

— Ладно, — признал я. — Есть в этом что-то. Люблю быть плохишом. Хороших ангелов и без меня полно.

— Вот видишь, — она победно ткнула меня локтем в бок.

Мы как раз подходили к старому каменному мосту, перекинутому через сухое русло. Точнее, я шёл, а она, плелась следом, продолжая улыбаться мне. И в этот момент всё случилось.

Она споткнулась о камень.

Не успел я и рта раскрыть, как она полетела назад, а я — вперёд, подхватить. Получилось у нас обоих отвратительно. Я успел схватить её за куртку, но её лоб всё равно врезался мне в переносицу с глухим, почти музыкальным стуком.

— Чёрт! — выдохнула она.

— Это ты мне? — прохрипел я, потирая нос. — Я тут спасаю, а она бодается.

Она стояла вплотную ко мне, одной рукой вцепившись мне в плечо, другой — в лацкан пиджака, и часто дышала. Волосы выбились из пучка, на лбу краснело пятно. И в этом её состоянии — растрёпанной, злой, с блестящими глазами — было что-то до того живое, что у меня на секунду перехватило дыхание.

— Извини, — пробормотала она, не отстраняясь. — Я не нарочно.

— Знаю, что не нарочно. Нарочно у тебя получилось бы хуже.

Она тихо рассмеялась, и смех этот тёплым током прошёл через печать. Мы стояли слишком близко. Гораздо ближе, чем требовалось для того, чтобы она не упала. И оба, кажется, понимали это.

Я первым сделал шаг назад.

— Идём, — сказал я. — Рынок уже близко.

— Да, — сказала она, поправляя волосы. — Идём.

И мы пошли. Только теперь между нами висело что-то новое — тонкое, натянутое, как струна, которую не решались тронуть.

Когда впереди показались первые палатки Рынка Теней, Майя вдруг спросила — так тихо, что я едва расслышал:

— Даэмон, а та девушка? Ну, из-за которой тебя сбросили.

Я напрягся.

— Что она?

— У вас с ней было что-то?

— Нет, — ответил я слишком быстро.

— Правда?

— Правда.

Она помолчала. Потом кивнула, будто поверила. Или сделала вид, что поверила. А я смотрел на её профиль, на упрямо сжатые губы, и понимал: я соврал. И понимал, что совру ещё раз, если понадобится. Не потому что хотел обмануть её. А потому что не хотел, чтобы она знала, кем я был и что потерял.

И потому что с ней — вот с этой, идущей рядом по пеплу — мне хотелось быть кем-то другим. Хоть немного. Хоть ненадолго.

Рынок Теней начинался не воротами и не стеной — он начинался шумом. Сначала до нас долетел гул, похожий на рой потревоженных ос, потом — отдельные голоса, крики, скрежет, звон монет, падающих в жестяные кружки. А потом из серой дымки выступили палатки.