Он сделал шаг ко мне. Поднял руку. И коснулся моего лба.

Боль пришла не сразу. Сначала был свет — такой яркий, что я перестал видеть. А потом из меня начали вынимать тепло. Медленно, неспешно, как вытягивают нить. Я чувствовал, как мой нимб, лёгкий, золотой, живой, трещит над головой. Как рассыпается на осколки. Как эти осколки падают вниз на облака и гаснут один за другим.

Я хотел закричать. Не от боли — от потери. Но крик застрял в горле, потому что вместе со светом из меня уходило то, что делало меня ангелом. Что-то, что было мной.

Мои крылья вспыхнули белым. А потом по ним, от гладких краёв, поползла тьма. Как чернила в воду. Перо за пером, от кончиков к спине, белое становилось чёрным — глубоким, глянцевым, с синим отливом. Меня перетряхивало, как под ударами грома. Я падал. И в этом падении, сквозь шум в ушах, я услышал её голос.

— Михаил, это чудовище!

Я повернул голову — уже с трудом, как будто шея налилась свинцом. Вера бежала. Но не ко мне.

Она бежала к Михаилу.

Я видел, как он раскрыл объятия. Как она уткнулась лицом в его белое одеяние, вздрагивая от рыданий. Как он погладил её по волосам — мягко, по-отечески, и что-то шепнул. Что — я уже не расслышал. В ушах шумело, и этот шум был громче любых слов.

— Бедная смертная, — произнёс Михаил, не глядя на меня. — По закону, ей даровано исключение. Она отправится в Рай, к своим близким. — И, помолчав, добавил: — Она будет в безопасности.

Он уводил её. Она даже не обернулась. А может, обернулась — я уже не видел. Свет уходил из меня, как вода из разбитого кувшина, и мир становился серым. Всё, что оставалось, — это чувство, которое я не мог назвать. Не боль. Не злость. Что-то холодное и тяжёлое, что оседало на дне души, как ил.

Белое одеяние на мне почернело. Ткань стянулась, стала плотнее, тяжелее, легла по телу чёрным костюмом, будто сшитым из самой ночи. На голове, там, где раньше горел свет, что-то зашевелилось. Я поднял руку и коснулся лба.

Рога.

Витые, гладкие, холодные. Я провёл по ним ладонью и почувствовал, как тёмная сила, впервые, бьётся у меня под кожей. Не чужая. Моя. Она всегда была здесь. Просто свет хранил меня. Так и должно быть.

Я упал.

Небо лопнуло у меня под ногами, и я полетел вниз, сквозь миры, сквозь свет и тень, сквозь серое марево, которое не было ни раем, ни адом. Я летел долго. А может, секунду. Время там не имело значения. Имело значение только одно: я больше не был тем, кем был.

Очнулся я в пепле.

Он был везде: на губах, в волосах, в складках чёрного пиджака. Я лежал на спине и смотрел в бесконечное серое небо, где не было ни солнца, ни звёзд. Вокруг простиралась Пустошь. Серая, тихая, равнодушная. Она не обещала ничего. Она просто была.

Я сел. Похлопал по груди, стряхивая пепел. Осколок нимба звякнул в кармане — маленький, тёплый, как уголёк. Я не стал его выбрасывать. Просто переложил поближе к сердцу. Пусть будет.

И усмехнулся.

Что ж. Неплохо.

Я поднялся на ноги, расправил крылья. Чёрные перья с синим отливом вспыхнули в сером свете, как обсидиан. За спиной, насколько хватало глаз, тянулся мёртвый, пепельный мир. Где-то вдалеке, за гребнем, горел одинокий холодный огонёк. Цитадель. Или то, что от неё осталось.

Я провёл языком по зубам. Вкус был новый: металл, дым и лёгкая, едва уловимая сладость. Вкус свободы.

О Вере я больше не думал. Нет, правда. Там, на пляже, у меня сердце рвалось из груди от одного её взгляда. А здесь, в пепле, оно билось ровно. Спокойно. Так, как должно биться сердце того, кто понял одну простую вещь: любовь — это просто красивая ловушка. И я в неё уже не сунусь.

Она выбрала свет. Пусть остаётся со своим светом. Я выбрал тьму.

Я выпрямился. Поправил манжеты. Чёрный костюм сидел идеально, будто его шили с меня. Будто он всегда был мой.

— Ну что, Предел, — сказал я вслух, глядя на серый горизонт. — Показывай, где у вас тут развлекаются.

И пошёл вперёд, не оглядываясь. Пепел хрустел под ногами, как битое стекло. А за спиной, в серой дали небес, медленно растворялся последний осколок моего старого света.

Я ему не мешал.

Глава 1

Майя

Утро началось с того, что солнце нагло залезло мне под веки и устроило там вечеринку. Я зажмурилась, перевернулась на другой бок, но было поздно: сон уже ушёл, оставив вместо себя тёплое, ленивое предвкушение. Июнь. Почти каникулы. Ещё один экзамен, одна защита — и впереди целое жаркое лето, от которого пахло черешней, речной водой и свободой.

Я потянулась так, что хрустнули плечи, и улыбнулась потолку. Честно, жизнь была хороша. Нет, даже лучше, чем хороша. Учёба шла ровно, мама звонила каждый вечер, папа по-прежнему проездом подкидывал наличные с завидной регулярностью, хотя сам жил в другом городе. А ещё был Алекс.

При мысли о нём я снова улыбнулась, как дурочка. Алекс. Солист университетской рок-группы, белая шевелюра, улыбка на миллион и привычка смотреть на меня чуть дольше, чем положено простому однокурснику. Весь факультет знал: если у кого-то и есть шанс, то у меня. Оставалось совсем чуть-чуть. Один удачный вечер, один разговор — и, возможно, это лето я запомню не только по зачётам и хорошим оценкам.

Рядом, на соседней кровати, заворочалась Лера. Каштановые волосы разметались по подушке, как водоросли по воде, одеяло сбилось в ногах. Она вернулась под утро — я слышала, как она кралась в комнату, стараясь не шуметь, и хихикала в кулак. Последний экзамен вчера у неё явно плавно перешел в прогулку с друзьями.

— Ты опять гуляла до рассвета? — спросила я шёпотом, но она только пробормотала что-то неразборчивое и натянула подушку на голову.

Я хмыкнула и потянулась к телефону.

И вот тут всё началось.

Экран мигнул. Потом ещё раз. Потом задребезжал так, будто ему пришла зарплата за все пропущенные месяцы. Уведомления сыпались одно за другим, как горох из порванного пакета.

«Стипендия аннулирована. Академическая задолженность…».

Что?

Я села, протёрла глаза, перечитала. Буквы не изменились. Стипендия. Аннулирована. Академическая задолженность.

Смешно. У меня? Задолженность? Я, между прочим, закрыла последнюю сессию так, что преподавательница по анатомии вслух сказала «наконец-то у кого-то мозги на месте». Я та самая Майя, которая сдаёт всё с первого раза, у которой конспекты просит половина потока и которой пророчат красный диплом.

КАКАЯ ЗАДОЛЖЕННОСТЬ?

Я пролистнула дальше. Второе письмо.

«В связи с графиком комиссии защита курсовой переносится на день раньше».

Третье.

«Экзамен по анатомии переносится на завтра. Явка обязательна».

Я смотрела на экран и медленно понимала, что где-то наверху кто-то очень старательно переключает мою жизнь с режима «успешная студентка» на режим «героиня трагикомедии». Завтра. Экзамен и защита. В один день. А я-то планировала сегодня как раз ничего не делать, кроме как сиять в сторону Алекса.

Ладно. Спокойно. Дышим. Паника — не наш метод.

Деньги. Я полезла в приложение банка. На счету, после последнего списания, оставалась сумма, которой хватило бы разве что на кофе. Без стипендии я, конечно, не умру: папа привозил деньги наличными, он не доверял картам. Наличные слава богу были в моей комнате, в конверте, который я с умным видом засунула под матрас. Хотя… стоп.

Я подняла матрас. Пусто. Перевернула подушку. Пусто. Заглянула в ящик тумбочки, под книги, в карман зимней куртки, в косметичку.

Конверта не было.

Вот теперь мне стало по-настоящему весело. Не тем весельем, когда смеёшься, а тем, когда смеёшься, потому что иначе закричишь.

Таисия.

Больше некому. Таисия Романова, дочь директора, с её фарфоровой улыбкой, шёлковыми волосами и талантом портить мне жизнь ровно в тот момент, когда всё начинает складываться. Я видела её на прошлой неделе возле деканата: она стояла, прижав телефон к уху, и улыбалась уголком рта, как улыбаются люди, которые только что придумали что-то очень нехорошее. Тогда я не придала значения. Зря.