— Утром у меня экзамен.

— Значит, после экзамена.

Она вздохнула и снова легла. На этот раз — лицом ко мне.

— Ты можешь хотя бы не пялиться на меня всю ночь? — попросила она.

— Не могу. Ты спишь на моём наблюдательном пункте.

— Это кровать, а не наблюдательный пункт.

— В этой комнате, — я обвёл помещение рукой, — всё — наблюдательный пункт.

Она устало улыбнулась и закрыла глаза. Я смотрел, как она засыпает: дыхание выровнялось, плечи опустились, кулак, сжимавший край одеяла, разжался. И вдруг я поймал себя на странной мысли — острой, как порез: я рад, что она не сблизилась с Алексом.

Рад.

Сначала я не понял, откуда это взялось. Потом объяснил себе: нам предстоит разобраться с печатью. Сейчас не время для её дурацких романов. Любая привязанность к смертному мальчишке будет мешать. Только и всего. Разумеется. Только это.

Я подошёл к столу. Гора книг. Тетради, исписанные её ровным, чуть наклонным почерком. Старая курсовая, перечёркнутая вдоль и поперёк, как будто её топтали. А новой — нет. Лист, на котором она собиралась начать, лежал чистым, белым, как приговор.

Внутри неприятно кольнуло. Тревога. Глупая, человеческая тревога за девочку, которая завтра сядет перед комиссией с пустыми руками и расскажет им о регенеративных процессах в живых тканях. Которых не знает.

Я залез в карман и достал нимб. Маленький тёплый осколок лёг в ладонь, как уголёк из погасшего костра. Я повертел его в пальцах. Свет внутри него слабо дышал — не угас до конца.

Идея пришла сама. Не сделка. Не отработка. Не Небеса с их протоколами. Просто немного райского света. Если принести его сюда, он мог бы… ну, например, дать ей сил. Разбудить память. Или хотя бы прогнать темноту, которая сгустилась в этой кривой комнате.

Но сначала — печать. Она держала нас на расстоянии десяти метров. И пока Майя спала, я чувствовал её, как натянутый поводок. Если я хотел улететь на Небеса, нужно было её успокоить.

Я подошёл к кровати. Осторожно взял её руку — тёплую, безвольную, доверчивую — и вложил в ладонь осколок света. Нимб.

— Может, сработает, — прошептал я.

Её пальцы сомкнулись вокруг него сами, рефлекторно, как у ребёнка, которому дали в руки что-то тёплое. Она улыбнулась во сне — тихо, блаженно. И я почувствовал, как натяжение печати ослабло. Сначала на волосок. Потом ещё. Золотая нить перестала дрожать, замерла, будто уснула следом за ней.

Я замер. Смотрел на её сжатые пальцы, на свет, пробивающийся сквозь них, на спокойное лицо.

— Сработало, — сказал я сам себе.

Постоял ещё минуту. Потом подошёл к окну, распахнул створку. Ночной воздух ворвался в комнату, взъерошил перья, пахнул крышами, осенью и свободой.

Я шагнул на подоконник, расправил крылья. Внизу спал город — редкие огни, пустые дворы, мокрый асфальт. Я не оглядывался.

— Я скоро, смертная, — сказал я в пустоту. — Принесу тебе немного неба.

И улетел.

За спиной осталась тёплая комната с одной кроватью, девчонкой, которая спала, сжимая кусочек чужого света, и словом на подоконнике, которое не давало мне покоя.

Глава 7

Майя

Проснулась я от того, что телефон вибрировал, как шмель, застрявший между подушкой и стеной. Не открывая глаз, я нашарила его, поднесла к лицу и прищурилась.

Первое уведомление. «Стипендия восстановлена».

Второе. «Тема курсовой работы возвращена. Защита — по прежнему расписанию».

Третье. От научрука: «Майя, не волнуйтесь, всё в силе. Жду вас с работой».

Я села так резко, что в глазах потемнело. Перечитала. Ещё раз. Потом ткнула пальцем в экран, будто буквы могли рассыпаться.

Нет. Они держались.

Я вскочила с кровати, и босые ноги шлёпнули по холодному полу. Сердце колотилось где-то в горле, а по телу разливалось то самое, давно забытое чувство — облегчение. Тёплое, как будто кто-то налил мне в рёбра горячего чаю.

— Господи, — выдохнула я в потолок. — Неужели.

Я не знала, кому молиться — Богу, вселенной или усталому ночному фонарю за окном. Поэтому поблагодарила всех сразу. И уже через секунду натягивала новые джинсы, хватала ветровку, заталкивала ноги в кеды.

Курсовая. Моя старая курсовая. Та, которую я писала полгода, ночами, до красных глаз. Та, что лежала на столе перечёркнутая вдоль и поперёк, как будто её топтали в припадке. Я помнила её наизусть. Помнила каждую таблицу, каждый вывод, каждую цитату.

Если быстро — я успею. Распечатать у Леры. Или в копицентре у общаги. Только бы успеть.

Я уже стояла у двери, когда что-то кольнуло в правую ладонь.

Опустила взгляд.

В кулаке, сжатый так, будто я держалась за него всю ночь, лежал кусочек света. Тёплый. Мягкий. Он не жёг кожу, но светился изнутри, как уголёк, который забыли залить водой. Я разжала пальцы и уставилась на него.

Что это? Откуда?

И тут до меня дошло.

Даэмон.

Я обвела комнату взглядом. Пусто. Плаща на спинке стула нет. Крыльев за окном нет. Только запах озона, осевший в воздухе, как туман. И слово MEMORIAM на подоконнике.

— Даэмон? — позвала я.

Тишина.

Внутри что-то неприятно сжалось. Не страх. Скорее… досада. Я так радовалась восстановленной стипендии и возвращённой теме, что за первые минуты нового дня ни разу о нём не вспомнила. А он, выходит, был здесь. И оставил мне в ладони кусок своего нимба. Зачем?

Я сунула осколок в карман куртки — он отозвался теплом сквозь ткань — и выскочила в коридор.

— Сначала курсовая, — уговорила я сама себя. — Потом разберусь.

Но разбираться не пришлось.

Я вышла во двор и замерла.

Над крышами общежитий, высоко в сером утреннем небе, горела точка. Сначала маленькая, как искра. Потом больше. Потом она вытянулась в полосу и понеслась вниз, с воем рассекая воздух. Я видела, как она падает — огненный шар, оставляющий за собой дымный след, как падучая звезда, передумавшая быть красивой.

Он врезался в кусты у крайнего корпуса. Взметнулся столб земли, дыма и сухих листьев. Что-то грохнуло, и окна первого этажа жалобно звякнули.

Студенты, которые тянулись к остановке, замерли. Кто-то вскрикнул. Кто-то достал телефон.

А я уже бежала.

— Нет, нет, нет, нет… — шептала я, перепрыгивая через бордюр.

Кусты ещё дымились, когда он оттуда выбрался.

Даэмон.

Плащ изодран в клочья, на щеке сажа, в волосах — листья. Крылья, видимо, успел втянуть в морок, но не до конца: за его спиной дрожала и сбоила тень, как экран с плохим сигналом. Он встал, отряхнулся и выдал такую тираду на древнем языке, что у меня заложило уши.

Я не знала этого языка. Но смысл поняла.

— Ты… — я сглотнула. — Ты что, упал?

— Нет, — прохрипел он. — Я так приземляюсь. Красиво.

— Ты улетел! — я ткнула пальцем ему в грудь. — Без меня! Среди ночи! А печать?!

— Печать, — он сплюнул в сторону, — как видишь, вернула меня обратно.

— Откуда?

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом вздохнул и процедил сквозь зубы:

— С Небес. Я летал за райским светом. Чтобы помочь тебе с твоим дурацким экзаменом. Довольна?

Я открыла рот. Закрыла. В груди вдруг стало тесно от того, что я поняла: пока я спала, сжимая его нимб, он полез на Небеса — туда, откуда его притянуло назад печатью.

— Твой нимб, — я вытащила осколок из кармана. — Ты оставил его мне.

— Да. Он успокоил печать. Видимо ненадолго, — Даэмон глянул на дымящиеся кусты. — Я почти успел долететь назад. Но меня всё равно дёрнуло обратно. Как собаку на поводке.

Я протянула ему осколок. Он посмотрел на него, потом на меня.

— Оставь, — сказал он.

— Нет, — я вложила тёплый кусочек света ему в ладонь. — Спасибо.

Он сжал пальцы и убрал нимб в карман.

— Пожалуйста, — буркнул он. — Хотя, честно говоря, летел я не только ради тебя. Мне самому нужно было туда.

— Ну да, ну да, — я выпрямилась. — Всё равно. Спасибо.

Я огляделась. Студенты, которые минуту назад застыли от ужаса, снова пришли в движение. Кто-то тыкал пальцем в небо. Кто-то уже строчил в соцсетях. Двое парней с остановки снимали на телефон дымящиеся кусты. На меня косились. Нет, не на меня. На нас. На меня, растрёпанную, в мятой куртке, и на него — высокого, чёрного, с сажей на скуле и тенью, которая дрожала за его спиной, как бракованная проекция.